— Город Задрипанск, — тоном аукциониста, объявляющего очередной лот, сообщил Арс. Голос его дрожал от радости.

С деревянных стен на обоз лениво глядели воины в островерхих шлемах, а около городских ворот паслось немаленькое стало коров. Уступать дорогу они не желали. В результате поисков на пригорке был обнаружен беззаботно дрыхнущий пастух в одежде, состоящей, на первый взгляд, из одних дырок.

Он оказался безжалостно разбужен, и после длительных переговоров, которые со стороны пастуха ограничивались фразами типа «Ну и че?», «Ага» и «А вы хто?» стадо было, наконец, отодвинуто в сторону.

— Вот она, родина! — сказал Арс проникновенно, когда телега номер восемнадцать, проехав между двумя бревенчатыми башнями, оказалась внутри городских стен.

— Дома у вас какие-то странные. Что, нельзя было нормально построить? — хмыкнул Рыггантропов, оглядываясь.

Избы, составляющие основной элемент пейзажа, все до одной выглядели покосившимися. Даже храм непонятно какому божеству, возносящийся к небу пятью куполами, опасно кренился в сторону, точно перебравший сапожник.

— Это черта национального характера! — поспешно пояснил Арс. — У нас все так делают, через пень-колоду. Ну, кривовато, в смысле…

Постоялый двор тоже оказался кривым. Причем все его стены клонились в разные стороны. Как такое было возможно — оставалось непонятным, но Топыряк и тут нашел оправдание, сказав, что «умом наш Китеж не понять, аршином общим не измерить!»

Рыггантропов не знал, что такое аршин, и поэтому спорить не стал. Хотя определенные сомнения относительно душевного покоя товарища в крепкой, точно чугун, голове двоечника зашевелились.

Укрепились они после того, как Арс, спрыгнув с телеги, бухнулся на колени и принялся остервенело целовать землю, попадая точно в отпечаток конского копыта.

— О Родина! — патетически вопил он при этом. — Я вернулся к тебе!

Тили-Тили выпучил глаза и нервно задергал ушами.

— Ты чего? — поинтересовался Рыггантропов.

— Каждый китежанин — патриот! — заявил Арс, поднимаясь с колен. На штанах его остались пятна неприятного бурого цвета. — Огонь любви к Родине горит в наших сердцах и не тухнет даже на чужбине!

— А, ну-ну, — буркнул Рыггантропов, надеясь, что целованием земли все и ограничится.

Увы, его надеждам не суждено было сбыться. Арс, как любой китежанин, вернувшийся на родную землю после длительного отсутствия, намерен был отметить возвращение.

Вообще, традиция «отмечать» укоренилась на этом кусочке Лоскутного мира ужасающе давно. Отмечать можно было что угодно, от наступления нового года до удачной охоты. Почти любая встреча двух совершеннолетних обитателей Китежа мужского пола начиналась со следующего диалога:

— Ну что, отметим это дело?

— Отметим!

Причем «это дело» являлось понятием совершенно метафизическим, понять, что же это такое, не могли мудрейшие из мудрецов. Собирающиеся отмечать удалялись в ближайшее заведение, где продавали горячительные напитки, и спустя час их можно было уже не искать.

Результат поисков все равно никого бы не устроил.

— Ну что, пойдем в кабак, отметим? — сказал Арс в лучших традициях разгульной родины. — Я угощаю!

Сладкое слово «халява» способно превратить трезвенника в алчного пьяницу, а выдержанного скромника — в жадного хапугу, от деяний которого придут в ужас даже ростовщики. Но особенно много значит оно в жизни студента, для которого возможность выпить или поесть на дармовщинку иногда вопрос жизни или смерти.

— Пойдем, — поспешно согласился Рыггантропов, даже не задумываясь, откуда у однокашника, никогда не бывшего особенно богатым, взялись деньги. — А что такое кабак?

— Увидишь. Тили-Тили, идем с нами. Там будет весело, тебе понравится!

Йода покрутил головой, но все же засеменил вслед за высокорослыми спутниками. Уши его стояли толчком, а глаза шныряли из стороны в сторону, собирая впечатления.

Кабак оказался стоящим на отшибе одноэтажным строением (кривым, как и все прочие). Над крыльцом висела вывеска с изображением громадной кружки, а двери оказались гостеприимно распахнуты.

На лавочке около кабака грелись на солнышке несколько тощих, точно сушеная рыба, типов. Носы их были сизыми, глаза — мутными, а исходящая из щербатых ртов волна перегара заставляла падать на лету даже мух. Всю землю вокруг забулдыг покрывали мушиные трупики.

— Голь кабацкая, — сказал Арс с таким умилением, словно увидел близких родственников. — Эй, мужики, подымайтесь! Сегодня я наливаю!

Представители голи зашевелились, на их лицах появились одинаковые заискивающие улыбки.

— Глядь, парни, — просипел один из них, — их волшебническое достоинство, а понимает! Наш человек, наш!

Все происходящее Рыггантропову очень не нравилось. В силу небольшого объема мозга он не был склонен к наблюдению и сравнению, но не заметить произошедшую с Топыряком перемену смог бы разве что глухой и слепой пень, гниющий в глубинах безлюдного (и безэльфьего) леса.