— Мы выходили через дверь в патологическое отделение. Там автоматический замок. А потом через кочегарку.

Джонсон не был уверен, что Фурнье говорит правду, но, с другой стороны, и сомневаться в его словах особых причин не было.

— А в тот вечер? Вы пришли в библиотеку, и что?

— Как обычно, — пожал плечами Джейми. — Боумен с Никки поторговались насчет кокаина, а потом, когда договорились, он ушел.

— А вы?

Фурнье посмотрел на Джонсона как на законченного кретина.

— Ну, приняли дозу и перешли к сексу.

— И долго вы пробыли в библиотеке?

— Часов до десяти, наверное.

— Ты ушел один? Или вместе с Никки?

— Вместе.

— Где она оставила машину?

— На ближайшей стоянке. В это время там, как правило, пусто.

— Значит, на ее машине вы и уехали?

— Ну да.

— И что вы делали после этого?

По лицу Джейми пробежала какая-то тень — не то разочарования, не то смущения оттого, что он соврал.

— Я отправился в паб, а Никки поехала домой.

— Вы обычно не проводили ночь вместе?

При этом вопросе Джейми сник.

— Иногда вместе, иногда нет, — тихо проговорил он, как будто не хотел касаться этой темы.

— А в тот вечер ты разве не ждал, что она пригласит тебя к себе?

— Может быть, — пожал он плечами.

Чутье подсказывало Джонсону, что надо сделать еще один шаг навстречу Фурнье. Молодой человек уже ответил на такое количество вопросов, что можно было и слегка нажать на него. Но не слишком сильно, ибо тема была чересчур деликатная.

— Что она сказала, Джейми? Почему она не захотела остаться с тобой?

Он видел, что молодой человек мысленно возвращается к тому вечеру, позабыв даже о Джонсоне с его вопросами.

— Она сказала, что устала.

— Соврала?

Джейми криво усмехнулся:

— Да. Я достаточно хорошо ее знал, чтобы понимать, когда она врет.

Значит, Никки и раньше не всегда была с ним откровенна. Ее лжи, возможно, хватило бы на целую мыльную оперу.

— Но ты не знаешь, куда она на самом деле поехала и что делала?

Он покачал головой.

— А в баре ты был с друзьями?

— Да.

— Назови нескольких, — попросил Джонсон, доставая записную книжку.

Возвращаясь вечером домой, Айзенменгер рассчитывал застать Мари в ее обычном нынешнем постсемейном состоянии — надувшейся, преисполненной жалости к себе и обдумывавшей дальнейшую тактику ведения боевых действий против него, — но жены дома не оказалось. Может быть, ушла на вечернее дежурство?

Заглянув в спальню, Айзенменгер первым делом увидел, что комод и платяной шкаф раскрыты, словно в комнате поорудовали взломщики. Однако других следов пребывания посторонних не наблюдалось. Он с чувством глубокого удовлетворения убедился, что исчезли все вещи Мари. И даже когда он обнаружил, что вместе с ними исчезла и половина его одежды, а потом нашел ее изрезанной в клочья в комнате для гостей, настроение его не ухудшилось. Он решил, что все это весьма характерно для Мари.

Никакой прощальной записки, в которой Мари в очередной раз обличала бы мужа и оправдывала себя, она не оставила, и Айзенменгер был благодарен ей за это. Впервые за все время она поступила разумно и, главное, без лишней суеты.

Откупорив банку пива, он сел и стал размышлять о своей дальнейшей жизни.

Ирена Гамильтон-Бейли довольно долго простояла в кабинете мужа в некотором недоумении. Александр два часа назад вышел из дому, и ветер громко захлопнул за ним дверь, так что, выглянув в окно, Ирена увидела, как он медленно удаляется сквозь сырость и туман. Он направлялся в зеленую гостиную преподавательского клуба, где проводил все больше и больше времени в такой же зеленой, как гостиная, тоске и одиночестве.

Хотя жизни их пересекались в основном по касательной, но все же пересекались достаточно часто, чтобы Ирена могла заметить, что с мужем творится что-то неладное. В последние недели какая-то тревога снедала его, буквально высасывая из него силы, а она, жена, в силу сложившихся в их семье отношений не могла ему помочь.

В кабинете мужа она тоже обнаружила признаки его душевного неблагополучия. Страницы столь дорогой сердцу Александра «Анатомии» Грея были в беспорядке разбросаны здесь и там, явно расстроенные тем, что столь внезапно впали в немилость. На некоторых из них даже появились круги от кофейных чашек. Цветы в горшках погибали от засухи, а на каминной полке засыхал недоеденный бутерброд с курятиной, заброшенный и позабытый.