Теперь Айзенменгер был намерен вытянуть из собеседницы как можно больше информации.

— Простите, миссис Флеминг…

— Мисс Флеминг, а лучше просто Елена.

— …мисс Флеминг, Елена. У меня такое ощущение, что вы хотите захватить меня врасплох.

Она рассмеялась, и доктор подумал, что смех у нее тоже очень приятный.

— Ничего подобного! — запротестовала мисс Флеминг. — Откровенно говоря, мне только что передали записку по этому делу, и я решила, что следует прежде всего услышать мнение независимого патологоанатома.

Такое объяснение действительно звучало вполне разумно, но и у злоумышленников могут быть разумные соображения. Тем не менее Айзенменгер не видел вреда в том, чтобы получить несколько фунтов за такой пустяк, как составление экспертного отзыва. Заглянув в настольный календарь, он убедился, что его сегодняшней встрече с Еленой Флеминг ничто не препятствует.

— Ну хорошо, — согласился он.

— О, замечательно! — воскликнула женщина с таким восторгом, будто на другом конце провода ей пообещали вечное блаженство. — Значит, в половине шестого.

Прежде чем она успела повесить трубку, Айзенменгер спросил:

— А что это за дело? Я слышал о нем?

Пауза была очень короткой, но она выдала мисс Флеминг, равно как и тревожная нотка в ее голосе, красноречивее всего остального говорившая, что Елена прекрасно понимает все нюансы:

— Это дело Экснер.

Айзенменгер только набрал в грудь воздуху, чтобы выразить протест, как в трубке зазвучали короткие гудки.

Прошло всего три недели со дня убийства Никки Экснер, но за это время произошло много интересного. Гибель студентки всколыхнула спокойное существование медицинской школы, и эхо этой трагедии разнеслось далеко за пределы музея, охватив не только отделения анатомии и патологии, но и куда более широкие научно-медицинские круги.

Обычная царственная невозмутимость декана во всем, что касалось мелочей, подверглась всесторонней массированной атаке. А ведь именно эта невозмутимость служила основным принципом его тактики, в отличие от стратегии, и вот теперь все созданные за многие годы укрепления на подступах к ней грозили обрушиться в любой момент. На ученом совете его забрасывали провокационными вопросами, так что Шлемму с трудом удавалось сдерживать возмущение. Как он допустил, чтобы такое могло произойти? Почему к подбору персонала относились так небрежно и приняли на работу лаборанта, отсидевшего в тюрьме за изнасилование? Насколько широко распространено употребление наркотиков среди студентов? Почему декан узнает обо всем последним?

И, как это обычно бывает, все пережитые деканом треволнения отражались на подчиненных. Отделу по работе с персоналом было поручено выяснить, каким образом Боумену — или Билроту, как его теперь называли, — удалось столь бесцеремонно обвести их вокруг пальца, и разработать правила, исключающие возможность повторения подобных случаев в будущем. Казначею деканат вменил в обязанность определить, насколько широко студенческая масса захвачена модой на наркотики, и организовать кампанию по искоренению этого зла на территории школы.

И наконец, существовала проблема с Айзенменгером. Декан, конечно, сочувствовал ему, но не мог не признавать, что вина заведующего музеем во всей этой грязной истории была значительной. Айзенменгер был членом комиссии, принявшей Билрота на работу, и уж совсем непростительным являлся тот факт, что при его попустительстве музей стал центром наркоторговли. В итоге заведующий опять был вызван на ковер к декану, где при весьма неприятном для обеих сторон разговоре присутствовали также профессор Гамильтон-Бейли и профессор Рассел.

Король Карл I во время своей последней встречи с Оливером Кромвелем думал, по всей вероятности, то же самое: «Вот блин!» — или что-нибудь эквивалентное из лексикона семнадцатого столетия.

В итоге Айзенменгер был освобожден от руководства музеем. Профессор Рассел любезно согласился взять его обязанности на себя. Гамильтон-Бейли был полностью согласен с этими перестановками. Все трое полагали, что доктор Айзенменгер запятнал репутацию медицинской школы.

Айзенменгер принял отставку с усталой покорностью. Он понимал, что этого не избежать и от него самого уже ровным счетом ничего не зависит — что бы он ни сказал и ни сделал. По крайней мере, его отставка могла несколько умиротворить Рассела, который со времени убийства не переставая метал громы и молнии, в полной мере проявив свои «лучшие» черты — неспособность ладить с людьми, патологическую страсть к клевете и подковерным играм, а также неприкрытое хамство. Со всем этим Айзенменгер никогда не мог примириться, хотя знал Рассела очень давно. Софи за это время трижды притворялась больной, чтобы избежать злобных нападок Рассела.

Однако в данный момент отставка заведующего музеем не имела ни малейшего смысла, поскольку сам музей был по-прежнему закрыт. Гудпастчеру предоставили отпуск по семейным обстоятельствам, чтобы он мог ухаживать за женой. Она, кстати, пришла в сознание лишь через три дня, но осталась при этом с полным левосторонним параличом. Стефан Либман также находился в отпуске по болезни; хотя в целом юноша оправился от пережитого шока, его лечащий врач считал, что он еще какое-то время будет не в состоянии исполнять свои обязанности. Было маловероятно, что он вернется на должность помощника куратора, хотя надежды на это оставалось все-таки больше, чем на возвращение Тима Билрота.