Он давно ничего не ел — сколько именно времени, он не смог бы сказать. Лишь изредка, не отдавая себе в этом отчета, он пил воду. Все потребности организм удовлетворял, руководствуясь простейшими инстинктами, ибо мозг его был занят другим.

Но занимала его целиком и полностью отнюдь не какая-то сверхсложная проблема — это было обыкновенное горе.

Он горевал об оставившей его жене и о том, что с ее смертью его жизнь сделалась пустой. О том, что она ушла, не дав ему прощения. О том, что он совершил.

В голове Гудпастчера беспрестанно крутился один и тот же вопрос: «Почему я не сказал ей?» Он чувствовал, что если бы он рассказал ей все и дал возможность простить его, то сейчас был бы в состоянии перенести утрату. Иногда ему приходила в голову мысль, не сон ли все это, но он гнал эту мысль прочь, не доверяя ей, и та пряталась, сжавшись в комок, где-то в соседней комнате. Гудпастчер отвернулся от окна, но тоже чисто инстинктивно: он был не способен на осознанные действия. Оглядывая кухню, он замечал отдельные вещи, каждая из которых существовала сама по себе, но никак не была связана с другими. Он видел плиту, холодильник, буфет и умывальник, но не видел кухни. Он попытался сосредоточиться, но не смог этого сделать, как будто разум медленно покидал его вслед за женой. — Господи, умоляю тебя!..

Это было наказание. Он пришел к этому заключению, и оно стало неотвратимой реальностью. Осознав это, Гудпастчер почувствовал облегчение и резко выпрямился на стуле. Но почему он не может плакать, почему не может забыться в своем чувстве потери?

Неожиданно ему показалось, что жена в соседней комнате, что ее округлая фигура в халате бесшумно скользит по паркету, излучая, как всегда, тепло и утешение. Он резко поднялся и направился к двери. Никого. По-прежнему никого.

Он издал полувздох-полустон, прислонившись головой к дверному косяку. Все как всегда. Только призрак, воспоминание, мучительная мысль. Он знал, что она здесь, но не мог ни увидеть ее, ни услышать. Возможно, она пыталась вступить с ним в контакт, сказать ему, что он прощен, но как он мог узнать это, если не видел ее? Эта безвыходность сводила его с ума. Он был не в состоянии даже заплакать. Если бы только он мог увидеть ее, то поговорил бы, объяснил, что произошло, почему он сделал то, что сделал. В дверь постучали, но он понял это лишь после того, как стук прекратился. Что означал этот звук? Он требовал от него каких-то действий? Спустя некоторое время он осознал его смысл и вышел в переднюю. Что-то неясное маячило за матовым стеклом входной двери. До Гудпастчера не сразу дошло, что это человеческое лицо.

И вдруг Гудпастчер проникся убеждением, что это Дженни. Она пришла наконец…

Он распахнул дверь, уже готовый рассмеяться, заплакать и обнять ее.

Вместо жены он увидел какую-то толстую женщину в трикотажной фуфайке и рейтузах, туго обтягивавших ее обширные формы и, казалось, готовых вот-вот лопнуть. Лицо гостьи выражало беспокойство, которое, едва лишь Гудпастчер распахнул дверь, сменилось облегчением.

— Мистер Гудпастчер! С вами все в порядке?

Он был настолько разочарован, что потерял всякое ощущение времени и пространства и не мог понять, где он и что с ним происходит. Он молча уставился на женщину. Она его знала. Он тоже знал ее? Возможно.

— Я уже начала тревожиться, — проворковала миссис Белл. — После такого несчастья с вашей женой… Мало ли что… Я сказала Дику: «Надеюсь, с мистером Гудпастчером ничего не случилось. Я уже три дня не видела его».

Что она сказала? Упомянула Дженни. Слова улетучивались прежде, чем он успевал понять их смысл.

— Это ничего, что я постучала? Просто хотелось удостовериться, что с вами все в порядке. Может быть, вам что-нибудь нужно? Нам с Диком ничего не стоит сбегать в магазин.

Он не понимал, о чем она спрашивает, но уже мотал головой. Он потянул на себя дверь, и та стала закрываться. Миссис Белл, изогнувшись, насколько это позволяла ее тучная фигура, пыталась заглянуть во все сужавшуюся щель.

— Вы действительно хорошо себя чувствуете? — спросила она еще раз, но тут Гудпастчер со щелчком захлопнул дверь, отгородившись тем самым и от назойливой соседки, и от ее бесполезных вопросов.

Он все же выглядит плохо, решила она, но по крайней мере жив. Миссис Белл слегка пожала плечами. Некоторым людям просто невозможно помочь. Во всяком случае, теперь никто не сможет упрекнуть ее в том, что она не пыталась этого сделать.

Гудпастчер прислонился к двери и закрыл глаза. Только теперь до него дошло, что это одна из соседок, хотя он никак не мог вспомнить ее имя. Она говорила что-то о его жене…

Наверху раздался чей-то голос. Он открыл глаза. Голос звучал в действительности или ему только показалось?

— Дженни! — крикнул он. — Это ты?

Никакого ответа.

Он вздохнул. Сколько раз уже он пытался поймать призрак! Он вернулся в гостиную и сел за стол, за которым они провели столько времени вместе. Почему ему так упорно отказывают в прощении, не дают ни единого шанса? Почему она бросила его? Почему он даже не может плакать?

Эти горестные вопросы все с большей силой кричали в его мозгу. Если бы только заплакать! Больше ему ничего не нужно.

Опять какой-то звук, на этот раз в кухне.

— Дженни?

Он встал и вышел на кухню, хотя заранее знал, что там пусто, там нет ни Дженни, ни места для него.

Может быть, она мучит его за то, что он сделал? Его мозг отказывался в это верить.

И тут совершенно неожиданно он осознал правду, и решение пришло само собой. Дженни зовет его. Кричит, чтобы он присоединился к ней, и тогда она простит его. Конечно! Она ушла из этой жизни, но она видит, как он несчастен, и жалеет его. Она хочет, чтобы его страдания прекратились и он снова был бы счастлив.