— Не притворяйтесь невинной овечкой. Я уже по горло сыта всеми этими штучками. Если вы не прекратите свои выходки, я обращусь в полицию.

Она не намеревалась говорить это громко, но вошедшие все же услышали ее слова и обернулись.

— Я действительно не понимаю вас. Я просто жду здесь одного человека.

— Кого? — потребовала ответа Елена. — Кого вы ждете?

— Своего приятеля, — ответила женщина, глядя куда-то мимо Елены.

— Вы имеете в виду Джона, не так ли? Ведь он ваш приятель?

Лифт, по своему обыкновению, долго не спускался, но пара, казалось, не возражала — бесплатное развлечение, хотя и без попкорна.

— Я лучше уйду.

Она хотела пройти мимо Елены, но та задержала ее, и на какое-то мгновение между ними завязалась борьба. Мари резко выкрикнула:

— Пожалуйста, оставьте меня в покое! Не толкайтесь! Я просто хочу уйти.

Двери лифта открылись, но мужчина и женщина не торопилась уезжать. Неожиданно Мари сильно толкнула Елену, и та, потеряв равновесие, упала на мраморный пол. Мари с криком: «Оставьте меня!» — выскочила в ночную темноту. Двери лифта начали закрываться, но мужчина помешал им. Пара вошла в кабину. Последнее, что видела Елена, когда поднялась и стала отряхиваться, — это смешанное выражение жалости, насмешки и презрения на их лицах.

Утром во вторник Глория, как обычно, в половине одиннадцатого принесла профессору Расселу поступившую почту. Перед этим она всегда выбирала из общей массы те письма, в которых запрашивалось его профессиональное мнение по тому или иному вопросу, и передавала их лаборантам для регистрации и обработки. Остальная корреспонденция состояла из уведомлений инвестиционных фондов, посланий общего характера от региональных комитетов и организаций патологов, запечатанных научных журналов и рекламных проспектов различных медицинских издательств. Изредка встречались письма с пометкой «лично» или «в собственные руки», и их Глория не вскрывала. На заре своей работы в школе Глория имела неосторожность распечатать одно такое письмо, чем немедленно спровоцировала гнев профессора — тот аж побагровел и затрясся от ярости. В тот раз он продемонстрировал ей весь свой обширный запас зоологических терминов и огромный диапазон голосовых возможностей — от угрожающего низкого рычания до пронзительного визга, вызывавшего дрожь в челюстях. Человек более робкий, кое-как собрав размазанные по помещению остатки чувства собственного достоинства, дополз бы до двери, чтобы уже никогда не возвращаться; Глория же спокойно переждала бурю профессорского гнева, не понеся при этом ощутимых потерь, и взяла на заметку, что так поступать в дальнейшем не следует.

Таким образом, письмо с пометкой «лично, в собственные руки» легло в то утро на стол профессора Рассела в нетронутом виде. Он вскрыл конверт, из него выскользнула на стол фотография. Бросив на нее беглый взгляд, он буквально окаменел и долго сидел так, в ужасе пялясь на фотографию. Спустя некоторое время он вспомнил о письме и обратился к нему, заранее с беспощадной ясностью понимая, что в нем написано.

Он перечитал письмо дважды. Лицо Рассела помертвело, покрылось холодным потом и обмякло, как будто все его мышцы атрофировались. Расселу повезло, что он сидел в кресле, ибо даже в нем он покачнулся и бессильно откинулся на спинку.

Его трясло мелкой дрожью. От страха.

Несколько часов Айзенменгер собирался с духом, но выбора у него не было. И, наконец решившись, сразу успокоился и почувствовал себя свободным. Настолько свободным, что ему хватило наглости набрать номер декана.

— Да? — спросил Шлемм таким тоном, словно не мог понять, как это Айзенменгер осмелился побеспокоить его после разноса, который он ему устроил.

— Это Джон Айзенменгер. Я принял решение.

Наступило молчание, и Айзенменгер не мог понять, то ли Шлемма что-то отвлекло, то ли этот вопрос его просто не интересует.

— И какое же?

— Завтра утром я подам заявление об отставке.

Айзенменгер ожидал бурной реакции, но декан отреагировал на заявление доктора на удивление вяло:

— Вот как? Действительно, доктор Айзенменгер, учитывая ваши… — тут он запнулся, подыскивая слово поостроумнее, — неортодоксальные взгляды, ваше дальнейшее пребывание в стенах данного научного учреждения было бы бессмысленным.

Айзенменгер, как обычно, почувствовал, что его подхватила волна деканского красноречия, и он, словно мальчик, беспомощно барахтается в ней. Но тут Шлемм, благослови, Господь, его душу, сам помог Айзенменгеру выбраться на твердую землю.

— Можете не отрабатывать положенные две недели.

Айзенменгер был изумлен. Декану, похоже, не пришло в голову, что при таком обороте Расселу придется туго.

— Но…

Никаких «но». Декан уже положил трубку.

Поначалу Айзенменгер удивился, потом рассердился, но, дойдя до белого каления, смирился и даже слегка повеселел. Ну что ж, раз такова воля декана, значит, так тому и быть. Он быстро настрочил заявление об уходе, адресовав его в отдел по работе с персоналом и не забыв упомянуть о предложении декана не отрабатывать положенного срока, а также сделал копии заявления для Шлемма и Рассела.

Не успел Айзенменгер покончить с этим делом, как в его кабинет вошла Софи. По случайному стечению обстоятельств этот день в медицинской школе тоже стал для нее последним. Вид у нее при этом, как заметил Айзенменгер, был намного счастливее, чем когда-либо прежде.

— Я зашла попрощаться и поблагодарить вас.

— Жаль, что ваша работа здесь окончилась таким образом, Софи.

Девушка пожала одним плечом, словно другое было парализовано, — доктору показалось забавным, что этот кривобокий жест соответствовал ее несколько кривобокой, хотя и трогательной натуре.