Когда Айзенменгер утром следующего дня вошел в контору Елены, опоздав всего на четверть часа, Джонсон был уже там. За окнами лениво, как это и бывает в разгаре зимы, собирался дождь.

— Прошу прощения, — произнес Айзенменгер, но Елена ничего не ответила и даже не посмотрела на него. Он прошел в ее кабинет, и она молча проследовала за ним. — Привет, Боб.

— Выглядите усталым, док. Все в порядке?

— Ночью пришлось поработать.

— Кофе? — предложила Елена, которая стояла как раз возле кофеварки. Айзенменгер кивнул, и женщина, наполнив кружку, протянула ее доктору.

— С чего начнем? — спросил Айзенменгер, когда Елена расположилась за своим столом. Не получив ответа, он предложил: — Может быть, пусть сперва Боб расскажет, что ему удалось найти? — Сейчас Айзенменгер чувствовал себя так, словно председательствовал на врачебном консилиуме.

— Хорошо, — согласилась Елена.

Джонсон вытащил из нагрудного кармана свои записи. Поерзав на стуле, он расправил плечи и прокашлялся. Ему, несомненно, представлялось, что он находится в зале суда на свидетельской скамье. Бывший сержант полиции уже открыл было рот, но тут его прервал Айзенменгер:

— Нет необходимости читать все подряд, Боб. Лучше расскажите нам вкратце своими словами о том, что вы установили и к каким выводам пришли.

Джонсон, чуть удивленный, помедлил. Затем обратился к Елене:

— Вы встречались с родителями Никки. Наверное, у вас сложилось свое представление о том, что за девушкой она была.

Елена неуверенно кивнула.

— С вашего разрешения, я попробую отгадать. Она была способной — это видно хотя бы по тому, как она училась. И необыкновенно красивой, какой осталась даже после того, что с ней сделали. Она была полна жизни, общительна, весела, но вместе с тем рассудительна. Примерно так описали ее родители?

— Более или менее. Но чего еще можно было от них ожидать?

— Большинство студентов и сотрудников школы, с которыми я встречался, придерживаются того же мнения. Исключительно привлекательная, энергичная, умная и общительная. На первый взгляд она пользовалась популярностью в студенческих кругах…

— Вы говорите, «большинство» и «на первый взгляд»? — переспросил Айзенменгер, воспользовавшись паузой.

— Постепенно из бесед с разными студентами я убедился, что чем ближе они знали Никки, тем хуже отзываются о ней.

— Включая Джейми Фурнье? — поинтересовалась Елена.

Джонсон усмехнулся:

— Ну, Джейми был влюблен в нее.

— А любовь слепа?

— Точнее, терпима. Но до определенного предела. Даже он, по-видимому, понял, что красота Никки была чисто внешней.

— Вы хотите сказать, что в ней было что-то неприятное?

— Более того, — решительно покачал головой Джонсон. — Никки Экснер была самой настоящей хитрой и жадной дрянью.

Столь емкое определение удивило Елену.

— Объясните, что вы имеете в виду, — пробормотал Айзенменгер.

— Наверное, будет лучше, если вы последовательно расскажете нам, что вы узнали, — предложила Елена.

Джонсон вкратце поведал собравшимся все, что ему рассказали однокурсники Никки, в чем признались Фурнье и Джеймс Пейнет, как отзывались о ней остальные.

— Думаю, нет никаких сомнений, что она регулярно употребляла наркотики. А поставлял их — по крайней мере в большинстве случаев — Билрот.

— Вряд ли это поможет снять с него обвинение в убийстве, — заметил Айзенменгер.

— Как сказать, — отозвался Джонсон. — Вы побывали в доме ее родителей? — спросил он Елену.

— Один раз.

— И что он собой представляет? Дом, я имею в виду. Ее родители состоятельные люди?

Елена покачала головой:

— Да нет. У них половина дома, и та не слишком шикарная. Ее отец, кажется, инженер-строитель или что-то вроде этого.

— А между тем Никки снимала отдельную квартиру, разъезжала на «БМВ», вместо лекций болталась по магазинам и покупала столько наркотиков, сколько хотела.

— И где же она брала деньги? — спросил Айзенменгер, хотя вопрос был скорее риторическим. Один тот факт, что в ней была обнаружена сперма троих мужчин, говорил о многом.

— Зарабатывала своим телом. Я думаю, наркотики она получала у Билрота в награду за секс и часть их продавала.