Ведь те, кто ждет, на его стороне. И пусть в этот раз не получится. Пусть. Но в следующий… Третий-четвертый-пятый…

Коля идет по тротуару, минует подворотню, каких много на Карла Маркса; впереди маячит остановка.

И ты вдруг понимаешь: сюда проникают запахи! и звуки! Тебе это вовсе не кажется! И что есть силы налегаешь грудью на непрочные - да! уже!
– стены темницы. И видишь, как… Коля пристально разглядывает очередную грязную и темную подворотню, откуда на свет божий выбралась рыжая, с подпалинами собака. В ее свалявшейся густой шерсти запутались паутина и мелкий мусор, и столько пыли скопилось в этой шерсти, что хочется немедленно взять и выбить-выколотить пса, как какой-нибудь палас или коврик.

В глазах дворняги, печальных карих глазах, стыла неимоверная усталость и безысходность. Собака понурила кудлатую голову, припала к земле, подогнув передние лапы, и с трудом, будто через силу гавкнула. Хрипло, надсадно. Верхняя губа задралась, да так и не опустилась, отчего казалось, что пес злобно щерится. Один из желтоватых клыков был обломан. Собака гавкнула еще раз, потом вдруг взвизгнула, как щенок, напуганный здоровенным кобелем, и глухо, утробно зарычала. Из пасти ее потекли тонкие мглисто-дымные струйки, собиравшиеся в туманные клубы. Белые поначалу, они приобретали сероватый оттенок, становились гуще, непроницаемей. Дворняга тяжело дышала, тощие ее бока ходили ходуном, лапы дрожали. Она надрывно скулила и скулила, пока наконец не заперхала, задыхаясь то ли от дыма, исторгавшегося из ее глотки, то ли от недостатка воздуха. Кашель душил пса, глаза его налились кровью, и с кончика черного мокрого носа, пятная асфальт рдяными капельками, тоже текла кровь. Вокруг стлалась белесая непроглядная муть, в которой уже водили бесовские свои хороводы кромешники, непокойцы, пластуны и иные обитатели Мари-Хмары…

Сентябрь близился к концу, на город надвигался туман, и «мертвые» - те, кто не выжил тогда, кто исчез, растворился вместе с забравшим их туманом, кто не смог, не сумел, кого не удалось спасти, но кто давал обещание ждать, и вернуться, и всегда быть рядом… «мертвые» восставали ото сна, долгого, длинного сна, от томительного ожидания, от небытия, серого и вязкого, обретали на краткий миг плоть и кровь и, разбивая стеклянно звонкие стены «саркофагов», рвались в прежний, вещный мир, в здесь и сейчас, чтобы защитить живых. Друзей. Родных. Близких. Оберечь, не дать повториться тому, что случилось с ними.

–  Коля-я!
– кричишь ты, ломая вмиг ставшую хрупкой преграду.
– Ко-оля-а!

Протягиваешь руки.

–  Ксюша?..
– он удивленно оборачивается.
– Ксюша?! Бежишь навстречу.

Пеннорожденная Афродита, сотканная из мельчайших капелек тумана. Осеннего. Сентябрьского. Тумана-врага. Тумана-друга.

И не надо больше выводить милое имя на скользкой «стеклянной» поверхности. Незачем. Пусть даже у тебя есть пальцы. И руки. И туловище. И голос.

У тебя! Есть! Голос!

Поэтому можно громко и радостно закричать, заорать на всю улицу:

–  Ко-оля-а!

–  Ксю-уша-а!
– Он тоже бежит навстречу. Он плачет, не веря нежданному счастью.

–  Любимый…

–  Любимая…

Марево со всхлипом раздается в стороны, огибая двух целующихся людей, надежно укрытых, как мушки янтарем, коконом безвременья. Марево-Мара, злосчастный призрак наступающей осени. Инфернальный зародыш, спора, отзвук чужого мира - немыслимого, чудовищного мира, по непонятным причинам выбившегося из накатанной колеи предопределения, зацепившего соседей, вторгшегося на порубежье. Мира, пошедшего вразнос и крутящегося теперь бешеным волчком.

Период - год, место соприкосновения - этот небольшой город, продолжительность - восемь - двадцать часов. Дата - конец сентября.

Осень.

Тыпрекрасна, возлюбленная моя…

Туман.

Глаза твои голубиные под кудрями твоими…

Необычное утро необычного дня.

Как лента алая губы твои…

Так не было - раньше. Так не будет - потом.

Но так есть - сейчас.

И уста твои любезны; как половинки гранатового яблока - ланиты твои…

Счастье и несчастье, слитые воедино.

Это агрессия? Нет, какая еще, к дьяволу, агрессия?! Вы не правы, и я, возможно, тоже. Правы они - те двое. Ксюша и Коля.

–  Я буду ждать.

–  Я буду ждать.

Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!