Я сообщал все это Джонатану по мере того, как Дедушка сообщал это мне, и он все записал в дневник. Он записал:

«Своей семьи у Гершеля не было. Он был не очень общителен. Он очень любил читать, а также писать. Он был поэт и декламировал мне многие из своих стихов. Некоторые я помню. Я бы назвал их наивными, сплошь про любовь. Вечно он сидел в своей комнате, сочиняя стихи, избегал людей. Бывало, я ему говорил: Какой прок от любви, когда она на бумаге? Я сказал: Позволь любви что-нибудь на тебе написать. Но он был такой упрямый. А может, просто застенчивый».

«Вы были его друзьями?» — спросил я, хотя Дедушка уже сказал, что он был другом Гершеля.

«Он нам однажды сказал, что мы были его единственными друзьями. Мы с бабушкой. Бывало, он приходил к нам ужинать и иногда оставался запоздночь. Мы даже отпуск совершали вместе. Когда родился твой отец, мы все трое его выгуливали. Когда ему что-то было нужно, он приходил к нам. Когда у него были неприятности, он приходил к нам. Однажды он спросил у меня, можно ли ему поцеловать твою бабушку. С какой стати? — спросил я его, и это сделало меня разгневанным человеком, не на шутку разгневанным из-за того, что он пожелал ее поцеловать. Потому что я боюсь, сказал он, что я так никогда и не поцелую женщины. Гершель, сказал я, но ведь ты даже не пытаешься».

(Он был влюблен в бабушку?)

(Я не знаю.)

(Но такая вероятность была?)

(Такая вероятность была. Он смотрел на нее и цветы приносил в качестве подарков.)

(Тебя это расстраивало?)

(Я их обоих любил.)

«Он поцеловал ее?»

«Нет, — сказал он. (И ты вспомни, Джонатан, как он в этом месте засмеялся. Это был короткий, беспощадный смех.) — Он был слишком застенчивый, чтобы кого-нибудь поцеловать, даже Анну. Не думаю, что между ними что-нибудь было».

«Он был твоим другом», — сказал я.

«Он был моим лучшим другом. Тогда все было иначе. Евреи, не евреи. Мы все еще были молоды, и впереди у нас было так много жизни. Кто знал? (Мы не знали, — вот что я пытаюсь сказать. Откуда нам было знать?)

«О чем знать?» — спросил я.

«Кто знал, что мы живем на острие иглы?»

«Иглы?»

«Однажды Гершель ужинает с нами и поет песни для твоего отца, которого держит на руках».

«Песни?»

(Здесь он спел песню, Джонатан, и я знаю, как тебя услаждает вставлять в повествование песни, но ты не можешь этого от меня требовать. Как я ни старался вытравить эту песню из моего лобного места, она всегда там. Я застаю себя напевающим ее во время ходьбы, и на занятиях в университете, и перед сном.)

«Но мы были очень глупые люди, — сказал Дедушка, и вновь проэкзаменовал фотографию, и улыбнулся. — Такие глупые».

«Почему?»

«Потому что мы во многое верили».

«Во что?» — спросил я, потому что не знал. Я не понимал.

(Почему ты задаешь так много вопросов?)

(Потому что ты чего-то недоговариваешь.)

(Мне очень стыдно.)

(Тебе незачем стыдиться, когда я поблизости. Семья — это люди, которые никогда не должны стыдить тебя.)

(Ты ошибаешься. Семья — это люди, которые должны стыдить тебя, если ты этого заслуживаешь.)

(А ты этого заслуживаешь?)

(Заслуживаю. Я пытаюсь тебе рассказать.) «Мы были глупые, — сказал он, — потому что во многое верили».

«Что же тут глупого?»

«Потому нет в мире таких вещей, в которые стоит верить».

(Любовь?)

(Любви нет. Только конец любви.)

(Добро?)

(Не будь дураком.)

(Бог?)

(Если Бог существует, в Него не следует верить.)

«Августина?» — спросил я.

«Мне почудилось, что это та самая вещь, — сказал он. — Но я ошибся».

«Возможно, ты не ошибся. Мы не смогли ее найти, но это еще не знаменует того, что в нее следует верить».

«Какой прок в том, что ты не можешь найти?»

(Скажу тебе, Джонатан, что на этом месте нашего разговора мы были уже не Алекс и Алекс, не дедушка и внук. Мы уступили место двум другим людям, которые могли лицезреть друг другу прямо в глаза и изрекать вещи, которые не изрекают. Когда я слушал его, я слушал не Дедушку, а кого-то другого, кого-то, с кем я раньше никогда не встречался, но кого знал лучше, чем Дедушку. И человек, который слушал этого человека, был не я, а кто-то другой, кто-то, кем я раньше никогда не был, но кого знал лучше, чем себя самого.)

«Расскажи мне еще», — сказал я.

«Еще?»

«Гершель».

«Это как если бы он был членом нашей семьи».

«Расскажи мне, что произошло? Что произошло с ним?»

«С ним? С ним и со мной. Это произошло со всеми, можешь не сомневаться. Если я не еврей, это вовсе не значит, что со мной этого не произошло».

«Чего именно?»

«Надо было выбирать и надеяться, что выберешь меньшее зло».

«Надо было выбирать, — сообщил я Джонатану. — И надеяться, что выберешь меньшее зло».