–  Что он говорит?
– воскликнула советница, заподозрив еще одну шпильку в свой адрес.

–  Мы говорили о курящих женщинах…

–  Ну, вы, художник, вряд ли отличаетесь узостью взглядов.- Верно, но я смотрю на это с художественной точки зрения.

–  Как это?

–  Разные бывают курильщики.

–  Но в любом случае они окружают себя дымовой завесой, то есть наводят туману, - улыбнулась хозяйка дома.

Тут уж засмеялась и советница:

–  Потому-то мужчины и курят так много, не правда ли, господин Шрамм?

–  Конечно. У мужчин курение - потребность, а у женщин - кокетство!

–  Ах, вот как! Вы считаете, что сигарета не доставляет нам никакого удовольствия? Что мы не способны ощутить ее вкус?

–  Этого я не думаю. Но женщина может к чему угодно привыкнуть и от чего угодно отвыкнуть, если полагает, что это ей идет или нет.

–  Значит, курение мне идет, - иронично улыбнувшись, заметила советница.

–  Я сказал: если она полагает! Это еще не значит, что так оно и есть.

–  О, маэстро, как вы жестоки.

–  Вы, сударыня, находитесь над схваткой. Ведь причина курения у женщин уже указывает, какой женщине можно курить. Именно той, которая кокетничает.

–  Вот и отлично, - усмехнулась советница и жадно затянулась.

–  Женщина ангельского типа с сигаретой во рту смотрится неэстетично. А демонический тип может благодаря сигарете выглядеть весьма обольстительно. И вообще - черноглазой брюнетке курение идет больше, чем светловолосой. Женщины инстинктивно чувствуют это. Вот почему на юге гораздо больше заядлых курильщиц.

–  Я этого не люблю, - заметила Элизабет.

Сквозь открытое окно издалека донеслось пение.

Разговор перешел на обыденные темы. Фриц в задумчивости откинулся на спинку кресла, окутавшись колечками голубоватого дыма. Он думал о своей неоконченной картине, стоявшей на мольберте. Она должна была называться «Спасение» и изображать сломленного горем мужчину и девушку, нежно гладящую его по волосам. Для мужчины он уже нашел натурщика. И теперь ожидал, когда счастливый случай поможет ему подобрать модель для девушки. Она должна быть воздушной и очень доброй. Но пока ничего определенного не встретилось. Руки ее должны излучать свет, доброту и радость. Погруженный в свои мысли, Фриц взглянул в сторону Элизабет. Вот кто мог бы стать этой светоносицей, полной тихой сдержанной силы. Ее тонкий, нежный профиль на фоне темного гобелена напоминал добрую сказку Эйхендорфа [2] .

Тут Элизабет немного склонила головку.

Фриц вдруг весь напрягся. Вот она… Вот она - именно та, которую он искал, - девушка для его картины. Он даже подался вперед. И само лицо, и его выражение - все такое, как надо. Он решил, что сразу же улучит минутку и поговорит об этом с госпожой Хайндорф.

Задумавшись о своем, он совсем пропустил мимо ушей разговор за столом. А ораторствовал большей частью молодой поэт, до того державшийся скромно и молчаливо. Теперь же он говорил без умолку, причем очень возбужденно жестикулировал, назвал Гёте филистером, а его житейскую мудрость «уютом прикаминной скамеечки».

Фриц усмехнулся. Вечно эта трескотня, этот перезвон бубенцов… Между тем жизнь спокойно течет себе дальше.

Молодой поэт принялся за Эйхендорфа:

–  Эйхендорф - эта сентиментальная романтическая размазня - давно устарел…

Но тут Элизабет перебила его речи:

–  А я люблю Эйхендорфа!

Юноша умолк, смешавшись.

–  Да, - продолжала Элизабет, - он намного душевнее, чем многие современные поэты. Ему совсем не свойственно пустозвонство. И он так любит лес, так любит бродить пешком!

–  Готов вас поддержать, - вступил в разговор Фриц.
– Я тоже очень люблю его. Его новеллы и стихи полны неувядаемой красоты. Он очень немецкий поэт! И при этом лишен национальной узости. Нынче это большая редкость.

Сколько раз еще до поездки в Италию я повторял в уме или бормотал ночью вслух его строки:

–  Вы были в Италии… - медленно промолвила Элизабет.

–  Эта тоска по Италии почему-то сидит в нас, немцах, - заметил Фриц.
– Во всех поголовно. Вероятно, она, эта тоска по итальянскому солнцу, коренится в двойственности немецкой души - точно так же, как и тоска по мраморному храму Акрополя. И Гогенштауфены, из-за своей любви к Италии потерявшие империю и жизнь, от Барбароссы вплоть до юного Конрадина, казненного итальянскими палачами [4] , - и наши художники, поэты, Эйхендорф, Швинд, Гейнзе, Мюллер [5] , Гёте - его «Миньона»…