Букашка ползет по серой дергающейся щеке.

Два пастуха бредут вслед за стадом, гонят коров за околицу. Сапрон вышел на работу, голова почти не болит. Она с войны у него крепкая.

Никиша плетется вслед за пастухами, просит Сапрона дать похмелиться

– тот наверняка взял с собой чекушку. За спиной у дезертира самодельное деревянное ружье, выструганное из целиковой доски.

Травы этим летом много. Но не каждый луг пригоден для пастьбы.

Сапрон знает места, где трава до сих пор выше пояса: на человеческой крови поднялась… Коровы такую не едят, брезгуют…

Сапрон рассказывает Джону о том, как он провел вчерашний день в школе:

– Дети думают, я великий воин, потому что большой ростом. А я и разговаривать толком не умею. Показали мне ребята картину на стене – лицо молодое, написано подростковой рукой. Краска положена не жалеючи, бледность женчины курьяком выпирает, зато издалека смотрит на всех удивительная Зоя! Лицо как у мальчика, однако полностью военный образ. Юный художник изобразил Зою как святую. Подпись внизу картины неровными буквами, воистину детскими, которые этак шевелятся… – Сапрон достал из кармана тетрадочный листок, с хрустом развернул его. Школьники по его просьбе списали текст. Запинаясь, прочел записку рыдающим бочоночным голосом: -/ /Юная героиня-партизанка, приняла смерть на рубежах обороны Москвы. Ее жизнь, отданная за победу, как яркая звезда, осветила путь миллионам защитников Отчизны. Мы всегда будем помнить тебя, Зоя!

Стряхнув слезы, крикнул на коров: а ну пошли, мать вашу!.. Щелкнул кнутом.

Джон пытается его успокоить:

– Не плячь, Саплёнь! Девыцькя погибля… Плохие дяди ей сделяли бо-бо!..

Никиша тоже всхлипывает, ему жаль неизвестную Зою.

Дезертир смотрит на дурака, ковыряющего кнутовищем глинистый склон оврага. Жаль и глупого парня, да нечего ему дать – ни одной конфетки в дырявых карманах. Думает: “Вот Джон, дурачок, потомок послевоенных победителев, построивших города, плотины, шахты, распахавших целину.

Хвизику они придумали, а нового настоящего человека не изделали…

Землю колхозную никто не паша, люди сельские вымирають – сердца народныя в огне военном сгорела…”

– Зачем ты с собой деревянное ружье таскаешь? – с насмешкой оборачивается Сапрон. – И почему оно у тебя без штыка?..

– Дела моя, не спрашивай… Ты бы лучше, великий дядюшка, похмелил меня чуток…

Джон ковырнул кнутовищем глиняную влажную ямку, нашел гранату.

– Колецькя!.. – радостно воскликнул он басом и дернул ржавое кольцо.

Сапрон мгновенно выхватил у него гранату, швырнул ее в заросли.

Треснуло, оглушило, куст жасмина вылетел из почвы, закружился в воздухе, как танцующий.

Над головой дезертира свистели осколки, будто опять на Курскую дугу попал. Осколок задел мочку уха, алые мутные капельки упали на грязный рукав шинели. Никиша восторженно озирался вокруг: вот она, матушка-война! Пытался достать из-за спины деревянную винтовку, но

Сапрон, видя, как дезертир путается в шпагате, крикнул: отставить!..

Лицо ветерана было багровое и сердитое.

Земляные крошки запоздало щелкнули по лицам. Сапрон повалил Джона на землю.

Дурак всхлипывал, полз по траве в неизвестном направлении.

– Тяма… – показывал он пальцем на горизонт. – Тяма Дзёнь видель сонь, будто воеваль и стлеляль… Саплёнь молёдёй с люзьём безаль, тыкаль немиця…

Сапрон кивает: да, так и было, бедный мой глупец!.. У вас, дураков, видения точные.

– Дзён тозе воеваль, глянятю в танк кидаль! – хвастает идиот.

– В свой, советский, что ли?

– Неть, тёт биль цюзой, с килестём…

Дезертир глядел вокруг умильными глазами. Раненое ухо прижал подорожником, кровь остановилась. Рыжая пыль грибом оседала над оврагом. Булькала речка в низине, коровы с хрустом щипали траву.

Никиша сломил хворостину, помог пастухам собрать стадо. Болталась на тощем теле длинная, до пят, шинель.

Сапрон показывает кнутовищем на Джона:

– Повезло дурачку, что родился после войны. Немцы боялись умалишенных, стреляли в них моментально… Ты, Никихвор, по военным понятиям тоже сумасходный – кто же от судьбы в яму хоронится?..

– Меня бы немцы не стрельнули – они умная нация, у них хвилосохвия есть – я в книжке вычитал. Когда у погребе сидел, Грепа партейных учебников из бывшего сельсовета мине целую кучу принесла. Тама про

Гегеля написано… Один такейный Гегель, в каске, с перекосоебленным от жара и пепла лицом, поднял крышку погреба, замахнулся большой гранатой, штобы бросить… Я вскочил с лавки, рванул на груди сопревшую рубаху: “Бей, гад!..” Немец отшатнулся от моего бородатого лица, понял, что убивать меня нету смысла – от смерти моей война не остановится… Ну разве не “хвилосаф”? Да и кто был тот солдат? Небось такой же бедолага, слесарь или плотник, которому некуда было от войны схорониться.