“Потом поработаешь. Я тебе, кстати, Испанию покажу, на пленку снял.

Только вернулись. Ты там не был? Мясо у них, правда, невкусное. А остальное ничего. Слышь, там даже король из Бурбонов есть!” Костя соблазнился Испанией, пошутив правда: “А ты знаешь, как нашелся испанский король? Благодаря мне. Я им Гоголя почитал”. – “Ладно, нечего хрень пороть”, – сказал не читавший Гоголя Бурбон. Они поднялись на четвертый этаж в бурбонское латиноамериканское патио.

Прошли на кухню, где Серега поставил на красивый деревянный стол две литровые бутылки джина “Bombay Sapphire Gin”, тоник, вытащил несколько нарезок мяса, лаваш и пару стаканов. Они выпили по первой, и Бурбон включил телевизор с кассетой про свою Испанию и, выпив еще стакан для удовольствия, начал комментировать: “Вот гляди, это я, это Козочка, жена моя, это ее попа, это дочка, а вот и комната родителей в гостинице, я не жлоб какой-нибудь, родителей тоже взял.

А это мы в бассейне, а вот мы все в автобус садимся. Это мы в автобусе едем, вон это я смеюсь”. – “А Прадо? Церкви? Дворцы?” – “Да ладно тебе, будут и музеи”. Появились и музеи: скульптуры, снятые на уровне гениталий, крупные женские груди… С Испанией все было понятно. Они выпили. “Мне пора идти”. Бурбон обозлился: “Да мы ж еще одну не допили. Вот две покончим – и пойдешь!” – “Нет, спасибо.

Пора”. И вдруг Бурбон резко повернулся и схватил длинный и острый нож. Сказал жестко, с хохляцкой упертостью, помноженной на большие деньги: “Видел? Допьешь – тогда выйдешь отсюда!” – “Когда Козочка придет?” – спросил Коренев. “Часа через два. Да ты не волнуйся, мы до этого успеем допить”. Ситуация казалась безысходной. И вдруг раздался телефонный звонок. Бурбон автоматически побежал на звонок

(искусственный рефлекс), оставив нож на столе, и Костя последовал за ним. Серега снял трубку. “Ну, у меня, – ответил он неохотно. И протянул Косте трубку. – Это твоя”. Это была Фроги. “Милый, ты что там делаешь? Иди домой”. Бурбон не препятствовал, когда Костя открыл дверь и, забрав оставленный в прихожей хлеб, выскочил наружу. Где ты теперь, моя Фроги?!

А Борзиков вдруг стукнул ладонью по столу и указал на Костю:

– Пока будем считать его подсудимым, но процесс наш продлится недолго. Я же говорил, что интеллигенция мечтает о мещанской цивилизации, чтоб ей было удобно, а не чтоб о высоком думать. Вы, либералы-западники, Россию развалили хуже, чем немцы во время Второй мировой. – Костя вдруг вспомнил длиннотелую женщину в институте, говорившую: “И что обидно: не завоеватели, не западники, а свои выгоняют”. – Из-за вас, интеллигентов гнилых, Россия в распаде.

Сколько лягушек завел, видали! Пока не очиститесь, Константин

Петрович, вы у нас под следствием, даже под судом. Я – прокурор, а остальные – присяжные, нам защитников не нужно. Мы крепко верим в нравственность нашего суда.

Борзиков говорил не запинаясь, как порой говорят сильно выпившие мужики из блатных, ярость его держала.

Костя пожал плечами, стараясь снять напряжение и воззвать к разуму:

– Владимир Георгиевич, не забывайте, что вы у меня в гостях и что сподвижников ваших тоже я пригласил.

– Себе на голову! – захохотал газетный обозреватель Саша Жуткин.

– Так всегда бывает, – утешающе молвил Кореневу Халдей Зыркин, выпив рюмку водки, закусив ее большим ломтем семги и вытерев салфеткой усатый рот. – Хочешь как лучше, а получается как всегда.

– Да, в самом деле, – согласился элегантный Журкин и тоже выпил водки, закусил осетринкой, заметив: – Хорошо, что закуска постная. А вы, Константин Петрович, прислушайтесь к своему внутреннему голосу и поймите, что проходящий сейчас суд имеет прямое отношение к оценке вашей нравственной позиции. Хотя, конечно, для интеллигентского сознания все амбивалентно, но надо искать абсолютные ценности.

Помните, как у Кафки в “Исправительной колонии” специальной машиной на теле преступника вырезали нравственные записи. Разумеется, это преувеличение, но смысл в этом есть.

– На теле вырезать? – переспросил Борзиков. – Мы и без машины обойдемся. Был бы нож поострее. За вашу нравственность, Константин

Петрович. – Он плеснул себе водки, да не в рюмку, а в стакан. И выпил.

Гости, случайно званые гости, сидели за его столом, выпивали и закусывали, не обращая внимания на хозяина. Иногда бросали куски мяса камуфляжным у стены, которые их ловили на лету и пожирали.

Зыркин раза два поднес им по стакану, которые они выпили, привстав и уважительно глядя на Борзикова. Правда, поверх Костиной головы эти гости продолжали обмениваться сомнительными репликами.

“Говорит, что нельзя лягушек трогать! Поглядите на него, белый весь.

И не ест ничего. Да ему кусок в горло не лезет. А может он, как лягушка, к насекомым привык?”

Глумление было явное. Немножко жутковато становилось. Надо было ответить достойно. И как-то перевести разговор на другую тему. А для того независимо пошутить. И тут в голову Косте пришла идея, вспомнился анекдот, который в метро рассказала ему походившая на

Фроги дама. Костя пожал плечами:

– Пожалуй, лучше, чем с вами, я с лягушкой поговорю…

– С кем?

– С лягушкой, – улыбнулся Костя простодушной улыбкой Ивана-дурака.

Он взял с кухонного пристенка белую лягушку с широко открытой пастью, предназначенной для хранения часов и браслетов. Он поднес ее открытую пасть к своему рту. Могло показаться издали, что это микрофон.

– Эй, что это?! – вскрикнул Борзиков.

Фигля с кривой улыбкой подскочил и вырвал лягушку из рук Коренева.