– Тише, тише, - сказал он, смущенно усмехаясь, словно я собиралась выкрикнуть вслух его тайну. Я со страхом заглянула в это лицо, совсем человеческое, с темными блестящими глазами. Теперь, когда он показал, что слышит мои мысли, я не сомневалась, что этот облик - всего лишь маска, скрывающая ужасный лик преисподней. Однако же личина была отменно хороша. Разве что зрачки… но что в них странно или страшно, я не сумела понять, быстро отведя взгляд. Во всех же прочих приметах не было ничего дьявольского.

Он, казалось, искренне досадовал, что его маска разгадана слишком быстро, совсем как иной масленичный затейник, и в то же время смеялся моей ловкости.

– Быстро же ты догадалась. Я должен был это предвидеть. Чутье бедняжки Маргареты и проворный ум Иоганна… Да, девочка, я не ошибся в тебе, как и ты - во мне. Я именно тот, за кого ты меня принимаешь. Но я был другом твоему отцу и, поверь, тебе я тоже не враг. Ты, разумеется, слышала о духах, подобных мне, и не разделяешь суеверий темного простонародья. Я не назвал бы себя красавцем в моем нынешнем обличьи, но ты видишь, что я ничуть не похож на козла с когтями вместо копыт; равным образом, ты не должна думать, что всякий, кто заговорит с нечистым, неминуемо погибнет. Я не набиваюсь в друзья к невинной девушке, идущей из собора, где она молилась, но разговорами с нами не брезговали даже величайшие ревнители веры, как тебе должно быть известно. Недаром говорится: «Когда неоткуда ждать помощи, обратишься и к дьяволу», а тебе воистину никто не поможет узнать иным путем то, что намереваюсь рассказать я. Наконец, последнее: если ты отвергнешь меня и уйдешь, перекрестясь, днем позже ты сама пожалеешь об этом. Ты назовешь свой поступок бессмысленной трусостью, захочешь прожить этот день еще раз; но я не дам тебе другого случая. Что бы ни сочиняли о нашем цехе, своя гордость есть и у нас…

Нечистый говорил, как шелком вышивал, - гладко и свободно, по всем правилам риторики. Он мог бы и не трудиться. Я уже приняла решение. Я знала из книг, сколько усилий прилагали иные ученые люди, чтобы призвать духа и задать ему вопрос. Мне ли, ничтожной, прогонять того, кто явился сам?! Это было бы все равно что швырнуть об пол алембик с драгоценной тинктурой.

– Как мне называть вас?
– спросила я. Дух довольно осклабился.

– Отлично, дитя! Отчего-то все обращаются к нам на «ты», не делая различия между демоном и скотом. Тем приятней слышать вежливое слово! Мы были с твоим отцом большие приятели, можно сказать, братья, он иногда запросто звал меня кумом. Не будет ошибкой, если ты станешь называть меня Дядюшкой. Я ничуть не претендую на родственную близость, единственно как приятное обращение… Кстати сказать, почтенная Лизбет вдова, и сейчас мне пришло в голову, что мы с твоей тетушкой составили бы славную пару!

Из всего этого шутовства я заметила себе только, что своего подлинного имени нечистый раскрывать не желает. Что ж, не очень-то и хотелось.

– Хорошо. Пойдемте, Дядюшка.

Так, за руку с ним, я покинула переулочек перед собором.

Подведя меня к боковой двери трактира «Рога и Крест», Дядюшка поднял перед собой руку, сжатую в кулак, дунул, разжал пальцы и выпустил из ладони тяжелое черное покрывало, какие носят вдовы.

– Накинь это, Мария. Тут слишком много любопытных глаз.

Тонко спряденная шерсть была мягкой на ощупь, но никак не призрачной: теплая, нежно колючая. Я покрыла голову и поблагодарила. Трюк мне понравился. Я не чувствовала страха, но, впрочем, была настороже и старалась потихоньку припомнить все, что знала о кознях дьявола.

Комната над залом была самой обычной трактирной комнатой, разве только большой. В камине дотлевали угли. Мышь - маленький комочек тени - метнулась под лавку, когда Дядюшка, щелкнув пальцами, зажег свечу. В желтом свете стало видно, что убранство сих покоев все же не вполне трактирное. Аррасская ткань на полу, окно завешено и альков задернут пологом. На столе - оплетенная бутыль, два кубка венецианского стекла, паштет, недоеденный и пронзенный ножом, и некий предмет, укрытый цветным платком.

– Ты еще не ужинала?
– заботливо спросил Дядюшка.

– Я не голодна.
– Это была чистая правда. Даже забудь я об опасностях, подстерегающих тех, кто делит трапезу с чертом, - напряжение душевных сил уничтожило голод, а тут еще темные углы и серный дух, смешанный с чадом… - Я жду рассказа.

– Сию минуту. Я, с твоего позволения, выпью. В горле сохнет, а речь предстоит длинная.

Запах винограда распространился от топазовой струи, в которой сверкнуло свечное пламя. По меньшей мере половина бутыли, как мне показалось, перешла в кубок, а затем нечистому в глотку.

– Ну вот, теперь можно и побеседовать, - сказал он, утерев широкую пасть.
– Слыхала ли ты, Мария, о докторе Иоганне Фаусте из Виттенберга?

– Как не слыхать, - я невольно усмехнулась.

– Сильно ли ты удивишься, если я скажу тебе, что сей достойный человек и есть твой отец?

Слов для ответа у меня не нашлось; полагаю, мой глупый вид в полной мере изобличал мое недоумение. Это было все равно как если бы он сказал, что отец мой - святой Никлаус или бедный Герман из деревенской песенки.

Доктор Фауст, герой страшных и потешных небылиц, какие рассказывают зимним вечером за рукодельем! Тот, кто продал душу черту за великую мудрость и колдовское искусство, кто был богословом, а стал чародеем! Тот, кто привораживает девушек и исцеляет юношей от безнадежной любви; тот, кто подарил студентам бочку вина, которая сама выбежала из погреба; кто забросил на вершину сосны несчастного монашка, кто сожрал воз сена у злобного крестьянина, не распознавшего в пешеходе великого мага! Тот, кто за одну ночь переносится в Англию и возвращается обратно, тот, кого принимают князья, желающие позабавиться дивными чудесами…