Свистела метель. Поезда тоскливо кричали. По сторонам магистрали двигались широкой лентой разутые полки, спутав знамена. Ползли обозы. Путь устилался трупами людей и лошадей.

В Моздоке в вагоне больного появилась Наталья. Она ввела Настю.

Настя не могла держаться на ногах. Покачнувшись, она свалилась. Наталья прикрикнула на Ахмета, и он помог перенести жену комбрига на кучу тряпья, сваленного в углу.

— Сестра милосердная, — тихо позвал Кочубей, — як там бригада?

— Батышев же в бригаде.

— Знаю, шо не Бабиев. Дерутся як?

— Дерутся, — ответила Наталья, — кремни ребята, высекают искру.

Наталья провела холодной от мороза ладонью по его отросшим за время болезни волосам.

— Поправляйся, комбриг. Сотни ждут.

— Не позабыли? — оживился Кочубей.

— Беспокойный ты, — будто журя, сказала Наталья и поглядела на Кочубея ласково.

Что-то материнское было во взгляде Натальи. Может, почуял это и Кочубей. Закрыл глаза, улыбнулся.

— Ну, не задерживаю, давай до фронта, — сказал он мягко.

— Прощай, комбриг. Прощай, Настя. Поправляйтесь. Наталья прикоснулась губами ко лбу Кочубея, а Настю крепко поцеловала. Пошла к выходу. Из тамбура в распахнутую ею дверь ворвался холод, заклубившийся паром по вагону.

— Закрывай двери, — ругались бойцы, лежавшие на полу.

— Наталья! — окликнул вдогонку Кочубей. — Як Ураган?

— Хорош Ураган, — обернулась Наталья. — Если все с благополучием, то доскачу на твоем Урагане до самой Астрахани.

Вышла. Двери за ней захлопнулись.

— Я дурным конем не наградю, — вполголоса прошептал комбриг. — Ахмет!

— Я тут, — отозвался Ахмет.

— Надо спытать, Ахмет, у коменданта, як там шукают комиссара. Может, затолкли уже Ваську.

Кочубей медленно выздоравливал. Он рвался в бой. Бригада отошла от железнодорожной линии, борясь с врагом, и Кочубей тосковал по бригаде.

И тут пришла неожиданная радость. На носилках внесли в вагон Кандыбина в сопровождении этапного коменданта. Комиссар был худ, оброс бородой, ввалились глаза. Пошатываясь, подошел к носилкам Кочубей и начал разворачивать комиссара.

— Василь, як же тебя скарежило!.. Неужто это ты, мой комиссар?

— Я, Ваня, тиф у меня. Рана гниет что-то, — шептал беззвучно Кандыбин.

— Обмыть, одягнуть в чистую одежду, приготовить перины, — распоряжался Кочубей, сам еще еле держась на ногах.

Вечером подсел к комиссару. Обвел рукой обмерзшие, заиндевевшие стены вагона.

— Вот, видать, в этой хате поедем до Астрахани. А там полдела до товарища Ленина. Выведем ему начистоту все: як дрались, за шо дрались и до чего дошли.

Поезд тащился к Кизляру. Долгими ночами беседовали два друга.

— Вася, где ж тот сурьезный человек, шо выведет голоту на добрую дорогу? Где? — вопрошал Кочубей.

— Вон Батышев же выводит. Ты выводил.

— Ты больной, Васька, — досадовал Кочубей. — Батышевых да Кочубеев, як голышей в Кубани. Где сурьезный человек?

— Пойми, Ваня, — убеждал комиссар, — меня подвалило под Алексеевкой, Батышев стал на мое место. Ты слег — тоже не осталась бригада без присмотра, всех нас трех не станет — выйдут вперед другие. Выведут народ, не сомневайся, Ваня.

— Не то, не то! — отмахивался Кочубей. — Помню, як ты рассказывал за подковы да за рабочего. Там было понятно, а тут туман, вроде я пеший блуждаю по Воровсколесской. А якие там туманы! Ой, и туманы в воровсколесских ярах!

Кандыбин понял, что Кочубей все же задумывался над его словами. Значит, не пропали даром давние беседы.

— Помнишь, Ваня, речь Ахмета над могилой Айсы? Я тебе переводил.

— Эге, — тянул Кочубей и морщил лоб, пытаясь догадаться, к чему клонит комиссар.

— Говорил тогда Ахмет: плохо человеку, если он один, даже пусть он будет орел.

— Эге, верно, — подтверждал Кочубей.

— Так и сейчас, Ваня. Худо одному, а когда много людей и все к одному стремятся, никто силу эту не поборет. Но когда много людей, Ваня, это еще не все. Поразбредаются в разные стороны и будут блуждать вроде в тумане, как ты говорил. Потому нужен штаб этим людям, армии. Без штаба, сам знаешь, какая война, — пойдут все кто куда… И штабом этим является партия большевиков-коммунистов… революционная партия рабочего класса. Без партии, Ваня, даже и рабочий класс — как армия без штаба…