Часа через два я уже еле таскаю ноги, и счастлива безмерно от величины и прелести открывшегося мира, и одержима навязчивой идеей — хоть умереть, лишь бы лечь, словом, состояние близкое к экстазу. Разумеется, ничем хорошим это кончиться не может. И долго продолжаться — тоже.

Конец наступает внезапно — и это, действительно, конец. Конец солнечного дня. В какое-то мгновение мир выцветает, словно опущенный в хлорку, холодный ветер с размаху швыряет горсть воды в ближайшую витрину, стремительно темнеет, с неба обрушивается не привычная морось, а самый настоящий тропический ливень. По мостовым текут пенные реки, город превращается в Венецию и в шуме воды, в легкой панике он сначала пустеет, а потом исчезает, словно смытый дождем. Стекают острые черепичные крыши и фонари превращаются в штормовые маяки. Мир меняется в одночасье из ласкового становясь суровым. И это нормально. Так и должно быть. Только жуткий собор торчит посреди пустой площади и даже не думает перетекать во что-нибудь поприличнее. И это самый верный знак, что с Городом Дождя что-то не так. Я все еще пытаюсь осмыслить этот факт, стоя посреди пустой площади, в гордом одиночестве и мокрая, как мышь, когда в проулке возникают желтые глаза автомобильных фар, потом подсвеченные ими белые буруны, потом «выплывает» темно-серая машина, открывается дверца и я, опомнившись, ныряю внутрь, еще успев подумать, что лучше бы мне этого не делать.

— Как ты нашел меня? — спрашиваю я вместо «здравствуй», потому что вчера мы расстались далеко за полночь.

— Где ж еще, по-твоему, должны пересечься две постоянные, как не в точке наивысшего напряжения на Меридиане? — он кивает рыжеватой головой в сторону собора.

— Ой, отстань, — морщусь я, — ты становишься таким же занудой, как д-р Эйнштейн.

— Спасибо, — фыркает Рей, — я польщен.

Напряженно размышляю над тем, что услышала. "Точка наивысшего напряжения на Меридиане"…

— Хочешь сказать, — осторожно формулирую я, — что законы физики в Городе Дождя не работают?

— Они работают везде, — отвечает Рей, плавно разворачивая машину, вспенившую колесами небольшое озеро, — Но не везде работают законы элементарной физики. Надеюсь, это тебе не нужно объяснять?

— Спасибо, обойдусь, — огрызаюсь я, — лучше объясни мне, академик, то, чего я не понимаю. Как связаны собор и Охотники?

Рей бросает на меня один из своих странных взглядов, вроде бы ничего не выражающий, но он просвечивает меня насквозь, как рентген.

— Сам факт связи можно записать в «дано»?

Записывай. Не ошибешься. Сам знаешь, я редко утверждаю что-нибудь категорически, но уж если я это делаю, значит так оно и есть.

— Я верю, — кивает Рей, чуть сощуренными глазами обшаривая дорогу перед собой. Вернее — ее отсутствие, потому что видимость — нулевая. Сумерки, только что прошедший ливень — все это располагает Город к метаморфозам.

Быстро сгустившийся туман довершает дело. Мы — два робинзона на необитаемом острове, посреди Великой Пустоты. И Великого Молчания. Наконец я подаю голос:

— Так ты не знаешь?

— Я не Арбитр, знать все не имею физической возможности, — бурчит Рей, переключая скорость потому что перед нами, невесть откуда, вырастает крутая возвышенность и улица, до того — прямая, выгибает спину как рассерженная кошка. — Я вообще ничего не знаю наверняка. Хотя, конечно, догадываюсь о многом. Но тебе мои догадки ни к чему, довольно того, что я сам в трех соснах заблудился.

— Вивиан заметила собор.

— Разумеется. Такую дуру трудно на заметить.

— То есть она заметила, что он торчит здесь уже полгода, — поправляюсь я, — и она тоже связывает это с Меридианом.

— А с Охотниками?

— С ума сошел? — вздрагиваю я, — слава богам, Вивиан ничего не знает об Охотниках.

Рей не отвечает, но мне знакомы все оттенки его молчания. Молчит он недоверчиво.

Машина, наконец, всцарапывается на хребет улице, поближе к звездам которых тут никогда не видно. Рей глушит мотор. Гаснут автомобильные фары и туман обступает нас со всех сторон, стирая жалкие остатки того, что еще можно было хоть как-то разглядеть. Рей выкладывает на «баранку» туго сжатые кулаки и начинает тихо, сквозь зубы, но довольно изощренно ругаться. Потом замолкает. Я тоже молчу, и это очень плохо, потому что в таком молчании опасные мысли плодятся как кролики, а благоразумные дохнут, как тараканы после дезинфекции. Рей сидит на мягком сидении как на электрическом стуле.

Окаменевшие руки и плечи, неподвижный взгляд, брови, сведенные к переносице, жесткие складки у рта. Я знаю его слишком давно, чтобы ошибиться. Он принимает решение. За нас обоих. Как всегда.

Наконец он произносит спокойно, будто решил все давным-давно:

— Ночевать будешь у меня. Домой я тебя не отпущу. Охотники в точке наивысшего напряжения… Не знаю, что означает эта чертовщина, но меня она, прямо скажу, пугает.

Сказать, что я потрясена, значит ничего не сказать. Интересно, он сам то понят, что сморозил? У меня на языке крутится много слов и выражений но, помня о его чистых и благородных мотивах, я выбираю самое нейтральное:

— Это невозможно.

— Мы в Городе Дождя, забыла? Правило 1, - Рей, наконец, улыбается.

Правда, только уголками губ, но взгляд оттаял и это очень хорошо. Или совсем плохо. Смотря что считать бедой.

— Правило 2, - парирую я, — любое желание Человека — закон. Я хочу домой. Прямо сейчас.

Ничего не меняется. Я жду секунду. Другую. Туман, машина, Рей — все остается прежним. Шутки Меридиана? Но ведь прошел дождь. И Рей — тари. Или…

Или нет? То-то на мне так быстро высохла одежда. Мгновенно все внутри скручивается в тугой жгут. Страх подобен боли и также едва переносим. Но ведь сейчас еще день, а днем Охоты не бывает! Или бывает? Или уже ночь? Спокойно,