Нет проблем, вмешался Макс.

Я был бы рад встретиться с вами еще, выпить по стаканчику. Правда.

Заходите поужинать, предложила Жанна. На следующей неделе.

С удовольствием, ответил я.

Она попросила у меня номер телефона и протянула блокнот. Я записал. Одри вернулась в гостиную. В руках она держала большую набитую сумку, из которой торчал, как я понял, приглядевшись, рукав джемпера.

Погоди, сказал я.

Я склонился над сумкой, открыл ее, запихнул рукав в крошечное свободное пространство, какое всегда находится, ну, может, не всегда, но тут нашлось, теперь сумку можно было закрыть до конца с рукавом внутри.

Ну вот, сказал я.

Жанна подошла ко мне, поцеловала, потом все поцеловали друг друга по очереди. В конце концов мы распрощались. Хозяева проводили нас через рубку на палубу, где и остались. Мы сошли на берег, они смотрели нам вслед. Мы обернулись, помахали им, и они спустились вниз.

Возьмем такси, сказал я.

Такси мы поймали на набережной Сен-Бернар. Прямо против зверинца. Видна была даже лужайка для пикников с большим платаном. Я открыл заднюю дверцу.

Мне надо позвонить домой, сказала Одри. Я хотела бы поговорить с детьми. И с Симоном.

Позвонишь от меня, ответил я. Часа не пройдет, как будем на месте.

Она согласилась. Мы поехали. Радио рассказывало о положении дел в мире. Водитель молчал. Одри спросила - как будто хотела удостовериться, а на самом деле, просто чтобы услышать это еще раз, - действительно ли я везу ее к себе. Я ответил «да». Она держала меня под локоть.

Увидишь, сказал я, квартирка небольшая и в ней никто не живет.

Я сразу сообразил, что фраза моя совершенно непонятна, в частности, водителю, хотя вряд ли он слушал. Я подразумевал, безотчетно разумеется, что я в своей квартире еще всерьез не жил. Или что она там еще не жила, поскольку мы только туда ехали. Там сейчас никого нет, но будет. Она. И, следовательно, я. Вот как много народу сразу. Но я не стал ничего объяснять. Пусть сама поймет, когда приедем.

Итак, вскоре мы оказались довольно далеко от Сены, и от зверей тоже, поскольку живу я, как уже говорил, совсем в другом месте, в Париже, разумеется, но скорее на окраине, где нет ни парков, ни зоопарков, хотя есть кафе, не дыра какая-нибудь, просто не центр. Мы вышли из такси, это здесь, проговорил я, указав на дверь дома, довольно даже красивого, не в этом дело, и набрал код.

Мы пересекли двор, тоже вполне симпатичный, первый этаж, сказал я. Повернул ключ в замке, в замке своей двери. Слегка утопленной в стене холла. Я отпер, включил свет, пошел открыл ставни, нажал еще несколько выключателей, чтобы стало светлее. Затем обернулся к Одри и спросил, не хочет ли она чего-нибудь выпить. Одри стояла посреди комнаты гостиной и кухни одновременно, - и я сказал ей: стой, дай я на тебя посмотрю. И посмотрел.

Передо мной была молодая женщина с каштановыми волосами, красивыми серо-зелеными глазами, и тут впервые я заметил ее нос, не такой правильный, как казалось, из тех носов, что называются одухотворенными, хотя в действительности они прежде всего чувственные, по крайней мере, в данном случае это бросалось в глаза, и я даже забыл про ее рот - в том смысле, что между глазами и ртом обнаружил еще и нос, - короче, лицо этой женщины, даже если не обращать внимания на обворожительный овал, имело три влекущих точки, которые, хотя и находились в гармонии, поочередно оттягивали на себя взгляд, сбивали его с толку, вынуждали сосредоточиться на чем-то одном, мешая охватить образ в целом. Красота ее требовала от вас работы или, по меньшей мере, времени, не допускала простого созерцания, взгляд не ложился на ее лицо, а всякий раз тянулся к нему, как рука, обнаруживающая в миг прикосновения, что ее самой не существует.

Что до остального, то Одри была в джинсах и красной кожаной куртке, тонкая, высокая - мне показалось, самая высокая из всех женщин, с кем я был знаком, наверное, метр семьдесят пять или около, и, кстати, выше Симона. Он, мало того что невысок ростом, констатировал я, так еще ничем, кроме зверей, не интересуется, походя обзавелся семьей, двумя, между прочим, детьми от этой женщины, на что, разумеется, имеет право, именно право и только. Итак, Одри была здесь, садись, сказал я, что ты хочешь выпить?

Она хотела воды, я налил ей стакан из-под крана на кухне, обогнул бар, она сидела на диване, который я купил три месяца назад, купил наспех, особенно не выбирая, потому что после разрыва с Клеманс спешил обосноваться один, все равно в какой обстановке, лучше даже без обстановки вовсе, но когда где-то живешь, поневоле обзаводишься мебелью. Короче, квартира моя была ни на что не похожа, хотя, впрочем, в данную минуту диван выглядел не так уж скверно: женская рука на подлокотнике, скрещенные женские ножки, складки обивки, расходящиеся веером из-под бедер, - да, собственно, и старое кожаное кресло напротив, изодранное незнакомым мне котом, тоже оказалось ничего, кресло, куда я сел сейчас лицом к ней и куда не садился еще ни разу, а потому обнаружил на спинке свитер и брюки, брошенные накануне, и еще, что сижу на рубашке, тут не убрано, сказал я.

Теперь, когда она пришла ко мне, я начал ощущать ответственность, потребность оберегать ее, заботиться о ее удобстве, но она ответила, что это не имеет значения. Тем лучше, сказал я, что будем делать?

Я не хотел ее прямо сейчас, был в этом смысле спокоен, но и выходить никуда тоже не тянуло, я предпочел бы остаться здесь, сидеть против нее и смотреть, что произойдет в этих четырех стенах между мной и женщиной, которая теперь слушалась меня во всем. Что захочешь, сказала она. Хорошо, ответил я, тогда пошли, и повел ее в спальню.