Почти весь день Габриэла провела в приемном покое, время от времени отлучаясь в мотель вздремнуть или позвонить Сильвио и Рокко. В промежутках болтала с Адриеной о всяких пустяках, не теряя присущего ей чувства юмора, которое помогало держаться и не упасть окончательно духом.

Теперь, войдя в палату, Габриэла обнаружила, что одна из кроватей пуста, но это не свидетельствовало о том, что соседка Дины по палате выздоровела и покинула больницу. Она тихо подошла к кровати, на которой лежала ее дочь, и несколько мгновений молча смотрела на свою девочку. Ей очень хотелось разбудить Дину и объяснить дочери, что она верит в то, что у них все образуется, обвинить Пита в его жестокости и в то же время умолять Дину, чтобы она поняла и простила своих родителей за все те глупости, которые они совершили.

Несмотря на все еще заметную припухлость и лиловые, уже отливающие желтизной кровоподтеки, Дина выглядела значительно лучше, она не была уже такой бледной. Наконец Габриэла не выдержала, наклонилась и легонько поцеловала дочь в лоб.

– Привет, моя радость, – прошептала она.

Веки девушки затрепетали и открылись:

– Где Адриена?

– Недалеко, – мягко ответила Габриэла без всякой обиды, радуясь, что девочка задает вопросы, она явно пошла на поправку.

Дина кивнула и спокойно сказала:

– Они вырезали у меня селезенку.

– Я знаю, – ответила Габриэла, лицо ее разгладилось, и выражение его смягчилось. – Доктор сказал, что завтра утром тебя переведут в другое отделение.

Дина тихонько хмыкнула, сдерживаясь, чтобы не нагрубить:

– Знаю.

– И еще ты знаешь, что я очень люблю тебя?

Дина, казалось, была готова к отпору и спросила совсем о другом:

– От кого ты узнала об аварии?

– От человека, который всегда приносит плохие известия. Клер позвонила Сильвио.

– Подходяще. – Дина скорчила гримасу. – Ну, она определенно была очень занята на этой неделе. Столько всего случилось!

Габриэла заколебалась – стоит ли сейчас хоть немного продвинуться вперед в их сближении.

– Мне кажется, я теперь понимаю гораздо больше, – сказала она осторожно.

– Сомневаюсь, – ответила девушка и отвернулась.

– Прости, Дина, если я причинила тебе боль.

– Это так просто.

– Что «просто»? – не поняла Габриэла.

– Извиняться. Это очень просто.

– Я вовсе не собираюсь что-то упрощать. Я просто не знаю, как еще начать.

– Мы и не будем начинать опять все сначала, – предостерегающе сказала Дина. – Не думай, что для меня все в прошлом. Я столько выстрадала из-за тебя.

– Все, что я хочу понять, это может ли общее страдание объединить нас. – Это все, что она могла сказать, и замолчала, чтобы унять сильное сердцебиение.

– Может быть, тебе пора идти? – спросила Дина, явно желая закончить разговор.

Габриэла встала, на прощание нежно коснулась руки дочери, задержала взгляд на ее лице и, тяжело ступая, ссутулившись, словно под непосильной ношей, направилась к выходу.

– Подожди, – позвала ее Дина.

Габриэла помедлила, одной рукой оперлась на стену, ощутив внезапный приступ слабости, потом вернулась к кровати.

Дина приподнялась в постели.

– Ты не уйдешь, оставив меня с чувством вины, – предупредила она, – моей ошибки здесь нет. – Ее глаза сузились. – Для меня это еще тяжелее, чем для кого-то еще, – заявила она и попыталась сесть в кровати, позволив Габриэле помочь ей. – Ваш развод и папины объяснения потрясли меня, ввергли в такую депрессию! – Она выкрикнула: – Знаешь, я не просила рожать меня!

Опять! Каждый раз, когда Габриэла слышала подобные слова, ей хотелось оказаться где-нибудь далеко, как будто расстояние могло стереть их из памяти. А что останавливает ее сейчас? Почему бы ей не повернуться и уйти, чтобы не выслушивать подобное?

Наверное, она обманывает себя, рассчитывая, что дочь принадлежит ей всецело только потому, что Габриэла в течение шестнадцати лет растила ее, заботилась о ней, кормила, учила делать первые шаги.

Дина выросла и ушла от нее. Вероятно, у Габриэлы теплилась надежда, что дочь навсегда останется с нею. Как могла она так заблуждаться? Она ушла от нее, они теперь чужие люди, с этим надо примириться. И нечего тешить себя иллюзией, что ты рожаешь родного тебе человека!

Странно, но эти мысли вдруг принесли покой в исстрадавшуюся душу Габриэлы, и, когда она заговорила, глаза ее были сухи:

– Верно, с тобой не советовались – рожать тебя или нет. Ну и что из этого? На что это дает тебе право?

Дина, казалось, растерялась от ее холодных слов.

– Теперь уже слишком поздно что-то менять, – пробормотала она.

– Да, и ты оказалась здесь.

– Я не имела в виду несчастный случай.

– Тогда что же поздно?

– Что-нибудь делать, – сказала Дина грустно, откинувшись на больничные подушки.