Шрифт:
Знаешь ли ты эти ее строки:
Car mon pis et mon mieuxSont les plus desйrts lieux? [470](Райнер, что великолепно прозвучало бы по-французски, так это «Песнь о корнете»! [471] )
Стихотворение Verger [472] я переписала для Бориса.
469
Сколь сладостно вспоминать мне
Об этой прекрасной Франции (фр.). —
Первые две строчки из приписываемого М.Стюарт романса «Прощай, милая Франция».
470
Ибо худшее и лучшее во мне —
Места, что всего пустынней (фр.). — Из стихотворения М. Стюарт,
написанного ею на смерть мужа, французского короля Франциска II.
471
Р. Рильке «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке».
472
Фруктовый сад (фр.).
— это рифмуется с моим:
Тот поезд, на который все —Опаздывают…(О поэте). [474]
A «pourquoi tant appuyer» [475] — co словами мадемуазель Леспинас: «Glissez, mortels, n’appuyez pas!» [476]
Знаешь, что нового в этой книге? Твоя улыбка. («Les Anges sont-ils devenus discrete» — «Mais l’excellente place — est un peu trop en face»…) [477] Ax, Райнер, первую страницу этого письма я могла бы совсем опустить. Сегодня ты:
473
Будем быстрей,
Чем поспешный отъезд (фр.).
474
Из стихотворения «Поэт — издалека заводит речь…» цикла «Поэты»
475
Надо ли так опираться (фр.).
476
Скользите, смертные, не опирайтесь! (фр.)
477
Разве ангелы стали скромные! — Но лучшее место — не напротив, чуть дальше… (фр.).
Будь я французом и пиши я о твоей книге, я поставила бы эпиграфом: «consent а la France». [479] А теперь — от тебя ко мне:
Parfois elle paraоt attendrieQu’on l’йcoute si bien, —alors elle montre sa vieet ne dit plus rien [480]478
Однако какой возвышенный миг,
когда вдруг поднимается ветер за эту страну: он заодно с Францией (фр.).
479
Заодно с Францией (фр.).
480
Порой она кажется растроганной тем, что ее так внимательно слушают, — тогда она показывает свою жизнь и больше не говорит ничего (фр.).
(Ты, природа!)
Но ты еще и поэт, Райнер, а от поэтов ждут de l’inйdit. [481] Поэтому скорее — большое письмо, для меня одной, иначе я притворюсь глупей, чем на самом деле, «обижусь», «буду обманута в лучших чувствах» и т. д., но ведь ты напишешь мне (для своего успокоения! и потому что ты добрый!).
Можно мне поцеловать тебя? Ведь это не более, чем обнять, а обнимать, не целуя, — почти невозможно!
Марина
481
Неизданного (фр.).
На обороте твоего конверта:
Отправитель: Muzot sur Sierre (Valais), Suisse. [482]
Мюзо — автор стихов твоей книги. Поэтому он посылает ее, не упоминая о тебе/ тебя [483]
St. Gilles-sur-Vie
2-го августа 1926 г.
Райнер, твое письмо я получила в день своих именин — 17/30 июля, у меня ведь тоже есть святая, хотя я ощущаю себя первенцем своего имени, как тебя — первенцем твоего. Святой, которого звали Райнер, звался, верно, иначе. Ты — Райнер.
482
Мюзо на Сьерр (Валэ), Швейцария (фр.).
483
На конверте Рильке не указал своего имени
Итак, в день моих именин я получила лучший подарок — твое письмо. Как всегда, совсем неожиданно. Я никогда к тебе не привыкну (как к себе самой!), и к этому изумлению тоже, и к собственным мыслям о тебе. Ты — то, что приснится мне этой ночью, чему я этой ночью буду сниться. (Видеть сон или во сне быть увиденной?) Незнакомкою в чужом сне. Я никогда не жду, я всегда узнаю тебя.
Если мы кому-нибудь приснимся вместе — значит, мы встретимся.
Райнер, я хочу к тебе, ради себя, той новой, которая может возникнуть лишь с тобой, в тебе. И еще, Райнер («Райнер» — лейтмотив письма) — не сердись, это ж я, я хочу спать с тобою — засыпать и спать. Чудное народное слово, как глубоко, как верно, как недвусмысленно, как точно то, что оно говорит. Просто — спать. И ничего больше. Нет, еще: зарыться головой в твое левое плечо, а руку — на твое правое — и ничего больше. Нет еще: даже в глубочайшем сне знать, что это ты. И еще: слушать, как звучит твое сердце. И — его целовать.
Иногда я думаю: я должна воспользоваться той случайностью, что я пока еще (все же!) живое тело. Скоро у меня не будет рук. И еще — это звучит как исповедь (что такое исповедь? хвалиться своими пороками! Кто мог бы говорить о своих муках без упоения, то есть счастья?!) — итак, пусть это не звучит как исповедь: телам со мной скучно. Они что-то подозревают и мне (моему) не доверяют, хотя я делаю всё, как все. Слишком, пожалуй… незаинтересованно, слишком… благосклонно. И — слишком доверчиво! Доверчивы — чужие (дикари), не ведающие никаких законов и обычаев. Но местные доверять не могут. К любви все это не относится, любовь слышит и чувствует только себя, она привязана к месту и часу, этого я подделать не могу. И — великое сострадание, неведомо откуда, безмерная доброта и — ложь.
Я чувствую себя все старше. Слишком серьезна — детская игра, я — недостаточно серьезна.
Рот я всегда ощущала как мир: небесный свод, пещера, ущелье, бездна. Я всегда переводила тело в душу (развоплощала его!), а «физическую» любовь — чтоб ее полюбить — возвеличила так, что вдруг от нее ничего не осталось. Погружаясь в нее, ее опустошила. Проникая в нее, ее вытеснила. Ничего от нее не осталось, кроме меня самой: души (так я зовусь, оттого — изумление: именины!).