Шрифт:
Я хочу чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет. Адр<ес> Асеева на конверте.
Не похороните живой! Хорошенько проверьте.
АСЕЕВУ Н. Н. И СЕСТРАМ СИНЯКОВЫМ
<31-го августа 1941 г.>
Дорогой Николай Николаевич!
Дорогие сестры Синяковы! [2179]
Умоляю Вас взять Мура к себе в Чистополь [2180] — просто взять его в сыновья — и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю.
2179
Ксения Михайловна — жена Н. Н. Асеева;
Мария Михайловна — художница;
Надежда Михайловна — певица.
Вера Михаиловна — жена писателя С. Г. Гехта.
2180
Приехав в Чистополь из Елабуги, Мур прожил у Асеевых с 4 по 10 сентября, после чего переехал в чистопольский интернат для детей писателей. 28-го сентября он уехал в Москву.
У меня в сумке 150 р. и если постараться распродать все мои вещи…
В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. [2181]
Поручаю их Вам, берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына — заслуживает.
А меня простите — не вынесла.
МЦ
Не оставляйте его никогда. Была бы без ума счастлива, если бы он жил у вас.
2181
Асеев не взял у Мура на сохранение рукописи Цветаевой
Уедете — увезите с собой. Не бросайте.
ЮРКЕВИЧУ П. И
22-го июля 1908
Говорила я Вам, Понтик, что буду писать по два раза в день.
Сегодня получила письмо от Сережи. [2182]
Представьте себе, в каких обстоятельствах он вспомнил меня: оркестр в японском театре заиграл Хиавату, [2183] и он, конечно, не мог не вспомнить.
2182
Сергей Иванович Юркевич
2183
Вероятно, речь идет об опере (или об увертюре к ней) чешского композитора Антонина Дворжака «Hiawatha», по поэме американского поэта Г. Лонгфелло «The Song of Hiawatha»
Не могу сказать, чтобы я была очень польщена этим обстоятельством.
Сейчас особенно темно на душе. Ася с Андреем уехали в гости с ночевкой, я одна с француженко. Ворчит-поварчивает на столе самовар, темная, совсем осенняя ночь обступила стены дома и старается проникнуть в него через черные стекла.
У меня был сегодня странный разговор, после к<оторо>ю я никак не могу прийти в себя.
Странный субъект — этот мой знакомый. [2184] Он не сильный, я его страшно боюсь. Боюсь его и иду к нему, потому что не могу не идти.
2184
Вероятнее всего, Виноградов Анатолий Корнелиевич, знакомый сестер Цветаевых по Тарусе и Москве.
Он холодный, мертвый. Увидит светлую точку и мгновенно загасит ее. Зажечь он ничего не может. Вся жизнь его полна призраков.
Сегодня он мне сказал такую вещь:
— «Как прекрасно иметь в себе огонь и тушить его!» — Я долго над этим думала. Что можно ответить на такую вещь?
К чему гасить огонь? Гасить его не надо. А к чему разжигать? Человек может погибнуть, если огонь вспыхнет в нем слишком сильно. Горение могут вынести только немногие избранные. Я лично говорю: надо всегда разжигать костер в сердце прохожих, только искру бросить, огонь уж сам разгорится.
Лучше мученья, огненные, яркие, чем мирное тленье. Но как убедить людей, что гореть надо, а не тлеть. Они потребуют моментально гарантию, расписку в счастье.
Всё сводится к риску и дерзости. Только они спасут людей от спячки.
Дерзость мысли, чувства, слова! Говорить, не боясь преград, идти смело, никому не отдавая отчета, куда и зачем, влечь за собой толпу…
Это чудно! Но… если не горенье нужно, а замерзание! Вот Брюсов, — забрался на гору, на самую вершину (по его мнению) творчества и, борясь с огнем в своей груди, медленно холодеет и обращается в мраморную статую.
Разве замерзание не так же могуче и прекрасно, как сгорание? Милый Понтик, глядя <на> все это с медицинской точки зрения. Вы скажете, что это всё сплошная отвлеченность, что природа не считается с капризами отдельных личностей и пр.
Но Вы мне тем-то и нравитесь, что в Вас эстетик сильнее врача, а то бы я не стала Вам писать всего этого.
Вы, м. б., помните мои стихи «В Монастыре», к<отор>ые показывала Вам Соня? Они написаны под впечатлением разговора с этим странным знакомым.
В нем есть что-то каменное и холодное. Когда я поговорю с ним, все светлое, красивое, смелое исчезает и дает место какому-то кошмарному бреду, полному диких ужасов и страшных картин.
Во время разговора с Вами я чувствовала себя так ясно, так хорошо. Вообще я очень отдохнула в Орловке. А теперь всё смято, беспорядочно, сумбурно. В голове бродят какие-то отрывки мыслей. Ничего не могу обобщить. Связь как-то утерялась.
Порой мне бывает страшно и откуда-то со дна всплывает что-то темное. Мне кажется, что это начало сумасшествия. Впрочем, это шаблонно — все так говорят и никто не сходит с ума.