Чтобы щеки от тех слез,

Белые, не пухли,

Я румянюсь ярче роз,

Подвиваю букли.

Если ж станет невтерпеж

С мутного похмелья,

Ты опять, опять придешь,

Принесешь веселья.

Буду ждать я час-другой,

Где-то мой сударик?

Помни, помни, друг милой,

Красненький фонарик!

6 сентября 1901

Я — раб, и был рабом покорным

Прекраснейшей из всех цариц.

Пред взором, пламенным и черным,

Я молча повергался ниц.

Я лобызал следы сандалий

На влажном утреннем песке.

Меня мечтанья опьяняли,

Когда царица шла к реке.

И раз — мой взор, сухой и страстный,

Я удержать в пыли не мог,

И он скользнул к лицу прекрасной

И очи бегло ей обжег…

И вздрогнула она от гнева,

Казнь — оскорбителям святынь!

И вдаль пошла — среди напева

За ней толпившихся рабынь.

И в ту же ночь я был прикован

У ложа царского, как пес.

И весь дрожал я, очарован

Предчувствием безвестных грез.

Она вошла стопой неспешной,

Как только жрицы входят в храм,

Такой прекрасной и безгрешной,

Что было тягостно очам.

И падали ее одежды

До ткани, бывшей на груди…

И в ужасе сомкнул я вежды…

Но голос мне шепнул: гляди!

И юноша скользнул к постели.

Она, покорная, ждала…

Лампад светильни прошипели,

Настала тишина и мгла.

И было все на бред похоже!

Я был свидетель чар ночных,

Всего, что тайно кроет ложе,

Их содроганий, стонов их.

Я утром увидал их — рядом!

Еще дрожащих в смене грез!

И вплоть до дня впивался взглядом, —

Прикован к ложу их, как пес.

Вот сослан я в каменоломню,

Дроблю гранит, стирая кровь.

Но эту ночь я помню! помню!

О, если б пережить все — вновь!

Ноябрь 1900

Знаю сумрачный наход

Страсти, медленно пьянящей:

Словно шум далеких вод,

Водопад, в скалах кипящий.

Я иду, иду одна

Вдоль стены, укрыта тенью;

Знаю: ночь посвящена

Наслажденью и паденью.

Статный юноша пройдет,

Щит о меч случайно брякнет, —

Громче шум бегущих вод,

Водопад мой не иссякнет!

Наконец, без сил, без слов,

Дрожь в руках и взоры смутны,

Я заслышу жданный зов —

Быть подругою минутной.

Я пойду за ним, за ним

В переулок опустелый,

Черный плащ его, как дым,

Пеплум мой, как саван белый.

Я войду к нему, к нему…

О, скорей гасите свечи!

Я хочу вступить во мглу.

Свет померк, померкли речи.

Кто-то… где-то… чьих-то рук

Слышу, знаю впечатленья.

Я хочу жестоких мук,

Ласк и мук без промедленья.

Набегает сумрак вновь,

Сумрак с отсветом багряным,

Это ль пламя? это ль кровь?

Кровь, текущая по ранам?

Ночь — как тысяча веков,

Ночь — как жизнь в полях за Летой.

Гасну в запахе цветов,

Сплю в воде, лучом согретой…

…В прорезь узкого окна

Глянет утро взором белым.

Прочь! оставь! — иду одна

Переулком опустелым.

Сладко нежит тишина,

С тишиной роднится тело,

Стен воскресших белизна

Оттеняет пеплум белый.

15 октября 1900

«Мне первым мужем был купец богатый,

Вторым поэт, а третьим жалкий мим,

Четвертым консул, ныне евнух пятый,

Но кесарь сам меня сосватал с ним.

Меня любил империи владыка,

Но мне был люб один нубийский раб,

Не жду над гробом: „casta et pudica“ [2]

Для многих пояс мой был слишком слаб.

Но ты, мой друг, мизиец мой стыдливый!

Навек, навек тебе я предана.

Не верь, дитя, что женщины все лживы:

Меж ними верная нашлась одна!»

Так говорила, не дыша, бледнея,

Матрона Лидия, как в смутном сне,

Забыв, что вся взволнована Помпея,