— О чем ты думаешь, готовясь ко сну?

Палатон почувствовал, как запылало его лицо, а затем понял, что Голоса спрашивают отнюдь не о его сексуальных фантазиях или желаниях.

— Ты имеешь в виду — когда я хочу, но не могу уснуть?

— Да.

— О чистом полете, — эти слова вырвались у него неожиданно, но Палатон знал, что не кривит душой.

— О чистом полете?

— Да, полете не за плату, не по контракту, без помощи техники.

И без похожего на светильник сияния бахдара.

— Как на планере, или же ты имеешь в виду левитацию?

— Нет, не левитацию, — медленно отозвался Палатон. — Да, я сижу в летательном аппарате, но мне не нужно заботиться о топливе, мне не мешает гул моторов — значит, это не планер. Я управляю им и чувствую его, как вторую кожу. Он не зависит от термальных потоков. Я могу лететь наперерез ветрам, сквозь смерчи, если это понадобится. Но самое удивительное — я знаю, где я нахожусь, куда лечу и зачем. Я знаю, какая судьба меня ждет и каковы будут последствия этого полета.

— Всемогущество? — предположили Голоса.

Такое истолкование вызвало у Палатона прилив беспокойства.

— Пожалуй.

— Или, если не всемогущество, тогда… просветление?

— Да, просветление. — Палатон почувствовал телом скамью и завозился, пристраивая поудобнее бедра и плечи. Он ощущал, как роговой гребень на его голове упирается в стену, смягченный только тонким слоем волос. Незадолго до прихода в храм у него разболелась голова. Боль ушла, а он только теперь заметил это. И он во второй раз повторил: — Да, может быть, просветление.

— Почему же ты стремишься к этому чистому полету?

— Потому что так надо, — ответил Палатон, и был изумлен, услышав нетерпение в собственных словах.

Послышался негромкий шелест, как будто Голоса пристраивали блокнот на коленях.

— Дитя, — вновь заговорили Голоса. — Ты знаешь, чего ищешь?

— Я не ищу, — медленно ответил Палатон, не переставая удивляться самому себе. — Когда я вижу это… — он остановился, припоминая, как приходило к нему видение, — …я чувствую, что уже нашел, что бы это ни было. Я совершенен и чист, потому что исполнил то, что задумал.

— Значит, ты счастливец. Большинство из нас знают только, что они должны искать, — Голоса придвинулись поближе, и Палатон вновь ощутил сладкий аромат их дыхания. — Вероятно, ты нужен нам больше, чем мы тебе. Тебе грезится конец пути, в то время как большинству из нас — только опасности этого пути. Но ты должен спросить себя, не потому ли происходит это, что ты желаешь избежать пути, или же потому, что ты знаешь судьбу и знаешь, что путь будет успешным. Почти все мы живем день за днем, смиряясь с неудачами. Тебе приходилось когда-нибудь познать этот тяжкий урок или признать, что ты испытываешь слабость?

— Не знаю, — нехотя ответил Палатон. Перо легко прикоснулось к его бровям жестом благословения.

— Ты должен искать, Палатон. Ты совершил очищение. Ты волен оставить убежище, когда пожелаешь. Насколько я знаю, тебя ждет работа. До свидания.

Палатон почувствовал неудовлетворенность. Неужели это истолкование его грез означает, что священнику известно о его тайном позоре? Или же что он переживет свой бахдар? Или даже переборет болезнь — редчайшее явление среди тезаров? До сих пор было известно о двух подобных случаях. Он сел на скамье.

— Но как я узнаю?..

— Пройди путь. Ты все узнаешь только в конце пути.

— Подожди… — Палатон потянулся, надеясь поймать Голоса за руку или край одежды. Но рядом была только пустота. В келье остался только он один. Он не чувствовал даже самого слабого свечения ауры, указывающего на чужое присутствие. Он выпрямился. Он попытался уверить себя, что Голоса были просто телепортированы, а движение и шум ему всего-навсего почудились.

— Вездесущий Боже, — пробормотал Палатон. — С кем же я говорил?

Он откинул волосы со лба, убирая их под естественную тиару рогового гребня. Он вышел из кельи разочарованным, не зная, было ли это разочарование вызвано самими Голосами, или же его невниманием к их словам.

ГНаск приказал закрыть комнату, где они остались втроем — посланник людей, его ребенок и сам абдрелик. Ребенок посланника выглядел как бледная, толстая личинка; он решительно высвободился из рук отца и принялся бегать по комнате на ножках, которые казались слишком неуклюжими, чтобы развивать такую скорость. Абдрелик наблюдал за ним с чувством, с которым охотник смотрит на запретную добычу.