В качестве красивой женщины я могла пригодиться г-же де Глокенштейн. Ей нужно привлекательных статисток для международных комедий, которые завязываются у нее под крылышком. Так что я сразу увидела, что я понравилась г-же де Глокенштейн и что она меня оценила по достоинству. Она решила, что у нее я произведу самое выгодное впечатление, и, осыпав меня любезностями, пригласила на следующий же день к обеду. Я извинилась, сославшись на то, что еще живу в отеле, чемоданы у меня не разобраны и что я начну выезжать не раньше весны. Тем не менее я обещала ей сделать визит, который имела право ожидать столь значительная личность, как она. Она одобрила меня по всем пунктам, и мы расстались лучшими друзьями, хотя она мне задала несколько вопросов, не особенно скромных, касательно моего развода. Из этого я поняла, что г-жа де Глокенштейн занимается не только вопросами политики: любовные вопросы тоже ее интересуют, и она подходит к ним главным образом со стороны физической, эта сторона, по-видимому, очень много значит для г-жи де Глокенштейн. Она, ничего не скрывая, сообщила мне, как она понимает любовь и какого наслаждения в ней ищет. Я предоставила ей говорить, причем она долго и красноречиво распространялась на эту тему, так что я избавлена была от необходимости отвечать на нескромные вопросы. Конечно, я могла бы сообщить ей факты, говорящие только в Вашу пользу, дорогой Жером, но мне совсем не хотелось делать признаний, хотя бы и ретроспективных. К тому же, повторяю, я собираюсь завязать сношения с перечисленными личностями исключительно из соображений пользы и не выйду за пределы простой учтивости.

Не заключайте, однако, из этого, дорогой Жером, что я намерена жить в Париже в полном сердечном одиночестве. Я отлично знаю, что к одиночеству этому я несколько приучена и обязана этим Вам. В течение годов, что мы провели с Вами вместе, я потеряла привычку изливаться. Вы были человеком занятым, и в ряду Ваших занятий, сознайтесь, мне не принадлежало первого места. Так что я привыкла жить очень одиноко. Вы помните долгие часы, что я проводила, уединившись в берлингемской библиотеке. В сущности, подобный образ жизни не был мне неприятен. Тем не менее нет никаких оснований к тому, чтобы продолжать его бесконечно. Теперь, находясь в Париже, я не отказываюсь от мысли приобрести себе друзей.

Вы скажете, что у меня имеется Мадлена де Жерсенвиль, как первая взятка в игре. Конечно, как я Вам уже писала, я очень люблю Мадлену.

Она — хорошая женщина. В ней много сторон, которые мне нравятся: она мила, проста, откровенна; но у нее есть известные природные порывы, которые меня несколько пугают и которые самая ее откровенность делает еще более страшными. Мадлена имеет ко мне стесняющее меня доверие, и, по правде сказать, я очень сожалею, что она с такою наивностью посвятила меня во все свои безрассудства. Около нее я испытываю теперь чувство неловкости, которое я не могу преодолеть. Если бы я узнала от других, что у Мадлены были и есть любовники, мне это совершенно не было бы неприятно. Прежде всего я могла бы поверить и не поверить, по своему усмотрению. Я могла бы обвинять общественное мнение в клевете или, по крайней мере, в преувеличивании. Но после того, что сама Мадлена де Жерсенвиль мне рассказала, сомнению не оставалось места. Мне было невозможно не знать, что поведение моей подруги плачевно и легкость ее нравов вполне предосудительна. Я ее тем не менее люблю, но несколько стесняюсь ее любить.

Так что я была бы счастлива завязать дружеские отношения с особой менее заметной, чем бедная моя Мадлена. Да, я была бы счастлива иметь подругу, но для получения ее я могу рассчитывать только на благоприятную случайность. Иногда семейные обстоятельства, случайности воспитания берут на себя заботу снабдить нас вполне подходящим другом по уму и по сердцу. Эти дружеские связи драгоценны и могут продолжаться всю жизнь. Но у меня не было такой удачной случайности. Так что я принуждена рассчитывать исключительно на неожиданность. Она должна добыть для меня эту редкую и пленительную вещь — подругу или друга.

Действительно, по-моему, дружба может отлично существовать между мужчиной и женщиной, так же как между двумя женщинами или двумя мужчинами. Общность вкусов, обмен мыслей, на которых зиждется дружба, не требуют однородности пола. Мне кажется, я бы очень могла чувствовать дружбу к мужчине, не испытывая при этом никакого смущения и двусмысленности. Я бы охотно сделала подобный опыт. Мне бы очень хотелось выйти из сердечного одиночества, в котором я прожила до сих пор, но я отнюдь не хотела бы выйти из него посредством чувства любви. Быть может, я не всегда так буду думать, и я узнаю час, когда пробудится снова во мне жажда любви. Прибавлю, что встречу я его без боязни. В подобном случае я извещу Вас, дорогой Жером.

Это будет средством для меня проверить мои чувства. Вы послужите мне пробным камнем.

Покуда сообщу, что из визитов, которые я должна была сделать, я оставила к концу тот, который заранее радовал меня всего больше, — визит к добрейшей г-же Брюван. Мысль о свидании единственно с нею доставляла мне удовольствие, и я не знаю, почему я так медлила с этим визитом. Действительно, нужно было обезуметь от Парижа, как я обезумела, чтобы сейчас же по приезде не отправиться к славной г-же Брюван. Тем более что такое откладыванье могло граничить с неблагодарностью. Г-жа Брюван все время выказывала ко мне неподдельный интерес. Она искренне любила мою мать. А между тем во время своего пребывания в Америке я несколько забросила ее. К счастью, г-жа Брюван мало считается с условностями. Как только я известила ее о своем прибытии, она радушно и поспешно откликнулась. В этом тем более заслуги, что в данную минуту она очень озабочена положением своего племянника Антуана Гюртэна. При слове «озабочена», я уверена, что вам воображается совсем не то, что есть на самом деле. Вы, естественно, предполагаете, что дело идет о деньгах. Какую же глупость еще мог сделать этот веселый кутила, проводящий время с жокеями, девицами, а ночами ищущий в клубах и картежных домах удачи, которая не всегда, конечно, ему сопутствует? Вы думаете, что тетушка Брюван принуждена заштопать какую-нибудь прореху или успокоить слишком требовательного кредитора? Вы не угадали! Если Антуан Гюртэн что и проиграл, так свое здоровье. Он заболел острой неврастенией, заставившей его резко изменить образ жизни. Этот приступ совершенно изменил крепкого малого, и Антуан Гюртэн превратился в меланхолическое существо, подавленное своею болезнью, которое убеждено, что ему уже никогда не суждено будет вернуться к прежним привычкам. При этом ходить за ним нелегко. Положение это удручает г-жу Брюван, но не помешало ей встретить меня с обычной своей добротою. Что же касается до моего развода, то он удивляет ее так же, как удивило и мое замужество. Так же, как она не могла прийти в себя оттого, что вы женились на мне без приданого, теперь она не может понять, как согласились Вы расстаться с такой милой особой, как я. Правда, она не знает мисс Алисию Гардингтон, и ей неизвестно, что от этой замены Вы в выигрыше.

Несмотря на свои треволнения, г-жа Брюван самым любезным образом предложила мне свои услуги во всем, что могло бы облегчить мое устройство в Париже, прерывая свои предложения жалобами на здоровье своего племянника. Ах, если бы он не вел такой нелепой жизни и спокойно женился бы! Я старалась ее подбодрить и разговорить, как могла. Я говорила ей, что подобные состояния нервного истощения довольно часто бывают у американских деловиков и что сезон на чистом швейцарском воздухе или укрепляющее морское путешествие легко могут преодолеть эту физическую угнетенность.

Как раз об этом мы и говорили, когда в гостиную кто-то вошел. Вновь прибывший был друг Антуана Гюртэна, единственно с которым, по капризу, он соглашается видеться в это время и зовут которого Жюльен Дельбрэй. У него очень приличный вид и приятная внешность. По-видимому, он очень милый и культурный молодой человек, знающий толк в безделушках и мебели. Г-жа Брюван, знакомя меня с г-ном Дельбрэем, сказала, что тот мог бы быть мне очень полезен при устройстве квартиры и ручалась за его любезное согласие. Г-н Дельбрэй подтвердил это очень вежливо, но с каким-то рассеянным видом, так что я подозреваю, что или он не так компетентен в этих вещах, или у него нет практического чувства. Прибавлю, что если г-н Дельбрэй и знаток редкостей, то он совсем не знаток в лицах. Действительно, как-то утром в прошлом месяце я завтракала в ресторане Фуайо и имела честь сидеть за соседним с ним столиком, и он, по-видимому, меня даже не заметил, меж тем как я отлично его запомнила. В конце концов, тщеславие мое нисколько не оскорблено плохой памятью г-на Дельбрэя, и я охотно буду с ним советоваться насчет своих будущих покупок. Я даже с удовольствием буду следовать его советам, если они будут соответствовать моему вкусу. Жму Вашу руку, дорогой Жером, и остаюсь дружески Ваша