Но к концу жизни отшельника уединение его было нарушено: появился в скиту и рядом с лачугою Ефремовой построил добротную землянку румяный инок Никиток, убежавший из Сийского монастыря. Он стал считать себя послушником старца и его учеником; но, верный обету молчания, пустынник не сказал деловитому юноше до самого часа своей смерти ни слова, угрюмо косился на него и поскорее отворачивался при встрече. И лишь на смертном одре, когда Никиток вошёл в келью и поставил за головою старца свечу, тот, открыв глаза, заговорил просевшим замогильным голосом:

— Что, али плох я совсем? — и покосился на шаткое вытянутое пламя свечи.

— Должно, отойдёшь сегодня, — обрадованно ответил Никиток и повалился на колени у кучи хвороста, на которой лежал старец. — Благослови меня, отче.

— Бог благословит. Ужели сдохну наконец, — хрипло молвил старый отшельник и шумно перемог удушье. — Он… Вот он, — ясным голосом проговорил затем.

— Кто? — удивлённо округлил рот Никиток.

— Куря.

— Какой куря, дедушка? Где ему быть-то? — испугавшись чего-то, спрашивал молоденький инок.

— Да вот же он лежит, али не видишь, дурей, — говорил, задыхаясь и подкатывая глаза, старик и томился, видимо, сильно. — Ишшо лапоточки мокрые…

Сырые, разбитые лапти, сбоку одного торчит из дырки грязный конец онуча; на коленях лежащего белеют заплаты, поновее серых портков; борода лохматая задрана к вершинам деревьев; сквозь оскаленные зубы Пахома вырываются тихие стоны… Инок Ефрем сидел рядом с ним, одной рукою зажимая размозженное железкою место на своей шее, а в другой всё ещё сжимая топор, оружие, единственно с которым и направился в дремучие леса Мещеры, чтобы устроить там уединённую пустынку… Но дьявол оказался проворнее — настиг его в пути и в роковой миг сунул в руку топор — тот самый, который впоследствии столь много посёк дерева, что стал куцым в лезвии и, перейдя после Ефрема к его преемнику Никите, был забыт однажды им на берегу речки Ушор.

— А-а… Хлебца бы мне, — вдруг сквозь стоны пробормотал раненый-умирающий и громко заскрежетал зубами.

— Живой? — встрепенулся монах и, отбросив топор, на коленях подполз к лежащему. — Брат, не помирай! Ради Бога живи, не помирай, — лепетал Ефрем, криво держа голову, отчаянными глазами уставясь в лицо раскинувшемуся навзничь разбойнику.

— Ня муташись… [4] Дай-ко, пожалуй, хлеба… — тихо попросил тот.

— Щас! Я щас аржаного… Подали в окошко хрестьяне в деревеньке Кальное, — торопливо бормотал монах и копался слепыми пальцами в котомке. — Щас, брат, хлебушка тебе достану.

— Уж цего-то хлебца захотелось пожевать… перед смертушкой, — открывая глаза, слабым голосом произнёс Пахом. — Бяда.

— Нет уж, брат, не помирай, — испуганно возражал ему инок. — На, поешь хлебца и восстани, аки муромский Илия с печи.

Отломив горбушку от тёмной краюхи, монах бережно сунул хлеб в раскрывшуюся скважину чужого рта. Пахом долго держал корку во рту, затем выплюнул хлеб на грудь.

— Коравый больно, — с немалым усилием произнёс он. — Ня примает душа.

— Погоди, окаянный! Вор! Тать нощной! Живи вопреки смерти, проклятый мещерянин! — запричитал монах, дёргая на одну сторону головою.

— Уми… уми-раю, цёра… Помяни, божий целовек, в молитвах Курю… Пахома Курина. Ня бось, что руку помарал об меня… Сам я резал, губил… никого не жалел… Кровушки невинной сколь пролито, бяда. Бог не примает таперя. Вон, гля, — у вороты бесы купыряются, словно шошкуята [5] малые, друг дружке говном морды мажут… А-а… ах! — только и ахнул разбойник, вздрогнул напоследок, посучил ногами, затем вздохнул глубоко, опал и плоско вытянулся на земле.

И было странно и страшно видеть иноку, что только что дышавшее тело больше не дышит и не корчится при этом в муках удушья. Ефрем сидел возле трупа на мягком мху, нахохлившись, как больной грач, и с нежностью смотрел на быстро меняющееся обросшее шерстью лицо разбойника; заметил крохотную слезинку, прилипшую к подглазию усопшего, хотел вытереть её пальцем, да отвлёкся на то, как заметались вокруг тени и как, перешагнув через его ноги, отрок Никита двинулся к выходу — закрывать распахнувшуюся от ветра тяжёлую дверь, обитую из вытесанных плах.

Но не ветер это ворвался в хижину отшельника, а вошла Ефремова смерть, и была она не в белой хламиде, с железной косою, а в голубом джинсовом костюме, с грибной корзиною в руке. И повела смерть такой разговор:

— Уже неделю меня мучает бессонница, я не сплю по ночам, а днём хожу по лесу, и мозг мой производит самые странные фантазии, и вижу я удивительные вещи — вот тебя, например, в час твоей кончины, инок Ефрем, или Охрем, как говорят местные крестьяне, и я есть твоя смерть. Ты ярко видишься мне в пределах трёх измерений, но тебя нет, потому что есть я. И это моё грубое пространственно-временное существование делает тебя призрачным, я и есть смерть твоя, делающая тебя призраком, ибо далёкий мой потомок, что явится и ко мне, сделает меня таким же призраком — в соотношении со своей грубой реальностью. Отшельник! Я пришёл к тебе из будущего в минуту для тебя самую страстную, пришёл возвестить, что Бог простит твоё прегрешение убийства ближнего своего, что будешь ты свят в народной молве, как хотелось тебе от младых дней, и твоим именем назовут пустынный деревянный монастырёк, построенный расторопным Никитком — отцом Пафнутием в сане. А впоследствии, когда Лес переменит много поколений своих жителей, когда уж и следов монастыря не останется на обомшелой земле, жители этих мест будут называть большое торфяное болото твоим именем — Охремово болото.

Мы оставили где-то далеко внизу и в стороне промелькнувшего инока Никитка, будущего отца Пафнутия, основателя монастыря, и побрели вперёд лесной дорогою. Я вёл за собой долговязую робкую тень только что умершего пустынника и, порой оглядываясь на него, ободряюще и призывно взмахивал рукою, а сам крепко недоумевал про себя: куда это веду его? Почему вдруг взял на себя роль вожатого, если и сам никогда не знал и не знаю, куда ведут умерших после смерти? Может, поэтому и отправился в путь — встречать и сопровождать Ефремову тень, чтобы узреть истинный конец бытия, как путешественники, идущие вниз по реке, увидят в конце впадение её в океан.