Когда Валерий Михайлович проснулся, костёр уже горел, и на костре мирно булькал чайник. Еремей шатался по пещере, что-то делал и пытался говорить тихо, это не всегда удавалось ему. Увидев, что Валерий Михайлович уже проснулся, Еремей снял узду со своих голосовых связок:

– Ну, как спалось, Валерий Михайлович? А хорошо здесь, в пещере, можно сказать, как у Христа за пазухой…

Раскаты его голоса разбудили Потапыча. Он сел и стал протирать ладонями своё медно-красное лицо. Потом протянул руку к бутылке и, убедившись в том, что она уже пуста, решительно встал, достал из своего тюка новый литр, налил стакан и сказал, так, ни к кому не обращаясь: “Эх, нужно опохмелиться”…

– Сегодня опохмеляйся, сколько в тебя влезет, – сказал Еремей, – а завтра – ни-ни. Завтра, должно, опять пойдём, и чтобы ты ни маковой росинки, понял?

– Ну, до завтра ещё успеется, – облегченно констатировал Потапыч, и опрокинул стакан в глотку. – А сегодня что? Только пить и спать. Уже, должно быть полдень, что тут делать? Ишь его, как пурга воет!

Федя высунул свою заспанную физиономию из-под полушубка и совсем собрался было снова нырнуть обратно, как из одного из тюков Валерия Михайловича раздался тонкий, но довольно пронзительный писк.

– А это что? – изумился Еремей, – что, и цыплята у вас там, что ли?

Валерий Михайлович довольно поспешно стал распаковывать тюк.

– Нет, не цыплята, радио.

– Ишь ты, – изумился Потапыч, – вот, что значит техника!

Валерий Михайлович извлёк из тюка совершенно такой же аппарат, каким орудовал Степаныч. Произвёл над ним те же манипуляции и минут на пятнадцать погрузился в точки и тире, которые возникли на бумажной ленте, выбегавшей откуда-то из таинственных недр аппарата. Еремей, Потапыч и Федя хранили почтительное и почти суеверное молчание.

Когда таинственные переговоры Валерия Михайловича были закончены, он тщательно сложил и запрятал в тюк свой аппарат. В начале этих переговоров Федя, с видом полной незаинтересованности, нырнул под свой полушубок, Еремей деликатно пошёл возиться у коней, Жучкин посмотрел одним глазом на Еремея и другим – на бутылку, с независимым видом налил и хлопнул ещё стакан. Валерий Михайлович вернулся на старое место и закурил трубку.

– Скажите, Еремей Павлович, далеко этот второй перевал?

– Это сойотский?

– Не знаю уж, какой. Сколько их здесь?

– Да всего два – вот наш и тот, сойотский…

– Далеко он отсюда?

– Дня два. Если по той стороне идти, и в день можно сделать. А по этой обходить надо. Хорошо, что мы на сойотский не пошли, он-то легче, да по дороге совсем плоские горы, попади мы там под эту пургу, и тут же крышка. Нам мимо него всё равно идти. Вот кончится пурга…

– Мне придётся на этот перевал завернуть, – сказал Валерий Михайлович.

Еремей вопросительно поднял брови, но не спросил ничего.

– Тут один человек должен через перевал этот бежать… – как бы отвечая на невысказанный вопрос, сказал Валерий Михайлович.

Федя сейчас же высунулся из-под полушубка, а Жучкин, воспользовавшись минутой сенсации, нацедил себе ещё стакан.

– За этим человеком большевики шлют и самолёты, и парашютистов…

– Что это за пара…, как его там?

– Это стрелки – с самолетов на таких зонтиках прыгают вниз, – авторитетно разъяснил Жучкин.

– Именно, – подтвердил Валерий Михайлович. – Словом – человек, видимо, существенный…

– А вы его знаете? – спросил Еремей.

– Знать – не знаю, а выручать надо.

– Я этот перевал знаю, как свою заимку, – сказал Еремей, подходя к костру и усаживаясь. – Перевал – не трудный, плоский. Справа горы, я слева горы. Скажем так: если сидеть на такой вот горе – то версты на две, на три, все, как на ладошке. А на горах – с той стороны – и ямы, и овраги, и всякое каменье. Можно засесть – никто не увидит оттуда. А тебе – видно все. Как на ладошке.

Еремей поправил какое-то полено в костре и уселся приблизительно в позе роденовского “Мыслителя”, наморщив лоб, подперев подбородок своим мощным кулакам и являя вид глубочайшей задумчивости.

– Так что вот так: если пурга сегодня спадет, мимо перевала мы пройдем после завтра. Устроим привал – там места есть, опять тайга пойдет – невысокая, а густая, как баранья шерсть. Потапыча мы, значит, с караваном оставим – пусть стережет, по горам наш Потапыч – не ходок (Жучкин не без лицемерия вздохнул, собрался было что-то возразить – но не возразил), а мы, значит, вдвоем… Федя тоже пусть с караваном останется.

– А вам-то, собственно говоря, какого черта… – спросил Валерий Михайлович.