– Чья? – синхронным, но непринужденным дуэтом спросили Сухинин и Вероника.

– Олеськи с Палычем, – добродушно осклабился Вова Кобелев, – дом я на нее отписал, сорок гектар имения тоже. Девка с приданым, бери – не хочу!

– Жених занят, – не то шутливо, не то всерьез, возразила Вероника, цепко беря Сухинина под руку, как если он был ее собственным мужем, братом или отцом.

– А мне прошлый раз говорил, что женится, – хохотнул Кобелев, – да и девка вся в ожидании, зачем девушке обещал?

Кобелев игриво погрозил Сухинину пальцем.

– Ты это кого себе здесь завел? – с наигранной грозностью поглядела на Сухинина Вероника, – походно-полевую жену? Портовую шлюшку прикормил, как старый моряк?

Сухинин вдруг выдернул свой локоть из цепких Вероники и коротким взмахом, влепил женщине звонкую пощечину.

– Не сметь о ней так!

– Вот это пассаж! – делано конфузясь, и слегка приседая, сказал Вова Кобелев.

– Мы ничего не видели, – демонстративно отворачиваясь, сказал юрист.

– Спасибо, Володя, – в спину Сухинину тихо сказала Вероника и одна пошла к ожидавшим их машинам.

– Ну, ты даешь, – не то одобряя, не то осуждая, сказал Сухинину Вова Кобелев, когда они сели в лимузин.

Вероника тем временем вместе с юристом села в джип.

– Позвони юристу на мобильный, чтобы с Вероникой языка не распускал, – приказал Сухинин.

– Он не распустит, – успокоил его Кобелев, но трубку тем не менее достал.

Олесю он увидал в конце дня.

Она сама позвонила ему и пригласила в гости.

Не в новый ее дом, который еще предстояло обживать, и с которым она сама еще не знала, что делать, а на прежнюю ее квартирку в старом районе Тюмени на проспекте Революции.

Сухинин не стал никому поручать и сам, велев приставленному к нему шоферу, отвезти его в лучший цветочный магазин, выбрал там большой букет на свой вкус.

Несколько чайных роз, которые по его мнению символизировали светлый цвет ее волос, потом несколько веток голубых геоцинтов – в цвет с ее глазами и, наконец, белые каллы, что обычно держат в руках невесты, когда фотографируются во Дворце бракосочетания.

– Я вас, я тебя заждалась, – рдея от смущения и отводя взгляд в пол, сказала Олеся.

Квартирка была крохотная.

Сухинин совсем отвык от таких.

Прихожая с пятачок, где двоим уже не встать, из прихожей – комната метров пятнадцать, налево кухонька, где едва помещаются столик, плита, да холодильник.

Ужас!

Ужас, насколько Сухинин уже забыл, как живут люди.

– У тебя чисто,- не зная что сказать, сказал Сухинин и возвращая давно забытый рефлекс, вдруг принялся снимать туфли.

– Ой, не надо. Не разувайтесь, – все еще обращаясь к нему "на вы". Запричитала Олеся, – у меня все равно тапок вашего, то есть твоего размера нет.

– Ничего, я в носках, – сказал Сухинин, уже высвободив ступни из мягких и вобщем-то совсем не грязных туфель, в которых и ступал то разве что только в Мерседесе, да по ковровым дорожкам Вовиного офиса.

– Милости прошу, – снова смущаясь, и снова глядя в пол, пролепетала Олеся.

Стол в единственной маленькой комнате был накрыт с каким-то естественным чисто новогодним вкусом. Цепкий глаз Сухинина сразу заметил и диван-кровать. Этой детали, занимавшей треть помещения. Нельзя было не заметить. Диван был не сложен, и более того, демонстративно застелен и приготовлен для спанья. Две подушки трогательно рядом. И конвертик ватного одеяла в белоснежном пододеяльнике с приглашающее отвернутым краешком, как бы недвусмысленно намекали на то, что ужин этот должен завершиться положительным результатом.

– Хочешь помыть руки, – все еще неуверенно привыкая к обращению "на ты", спросила Олеся.

– Нет, давай сразу выпьем, – предложил он, – я хочу, чтобы ты расслабилась, да и я что-то волнуюсь.

Комнатка была настолько крохотной, что сев напротив Олеси, Сухинин спиною все время ощущал близость без звука мерцавшего в углу телевизора, а Олесин стул, тем временем, практически упирался в разложенный диван.

– Вот водка, вот вино, ухаживайте за мной и за собой, – Олеся снова начала путаться в личных местоимениях, – а вам, а тебе селедочку под шубой или салату оливье?

– А давай на фиг эти стулья, – предложил вдруг Сухинин,- и давай оба лицом к телевизору на диване сядем?

– А давайте, – слегка растерянно, но покорно и с внутренней готовностью сказала Олеся.

Пересели.

Сели рядком на краешке застеленного уже дивана.

– Ну, за тебя, за твое будущее новоселье, – сказал Сухинин, и уже выпивая, понял, что сказал не то, что надо было сказать.

А на столе стояли цветы и в двух нелепо высоких подсвечниках горели свечи.

– Прости меня, – сказал Сухинин, – я не то должен был сказать.