Свозили и устроили экскурсию по Большому Дому с видом на Неву.

Вобщем, Дело уладилось.

Родителям Владимира Павловича КГБэшники пожелали жить спокойно и более не опасаться ночных звонков, а самому Володе посоветовали больше не играть.

А Вскоре…

Вскоре Сухинин уже работал в системе.

Главным специалистом отдела, где начальником отдела был Пузачёв.

Определили всех в разных комнатах.

Вероника даже специально обеспокоилась, чтобы подчеркнуть это, мол она спит на втором этаже в их с Пузачевым большой спальне, а мальчики – Митрохин, Бакланов и Сухинин в гостевых "шамбр де жур" на первом этаже.

Но не спалось.

То-ли сказалось возбуждение от всех этих переездов, то-ли какая то неосознанная и подавленная тоска грызла.

В два ночи Сухинин как был в банном халате выполз в нижнюю большую гостиную.

Пылал камин. Перед камином, словно классические Холмс с Ватсоном сидели Бакланов и Митрохин.

– Чего не спим? – буркнул Сухинин.

– Караулим друг друга, чтобы наверх к Веронике никто не пошел, – усмехнулся Бакланов.

– А тогда что меня не караулите? – с некоторым вызовом спросил Сухинин.

– А насчет тебя мы менее всего беспокоимся, – сказал Митрохин, длинной кочергой вороша поленья в камине, – ты же у нас девственник.

– Я обидеться могу, – сказал Сухинин.

– Это Вероника обидеться может, – не ответив Сухинину, – предположил Бакланов, – в доме полно мужиков, а хозяйка красивая и в соку должна спать одна в холодной постели, это обида ей как женщине, что никто из гостей не покусился на ее прелести.

– Я уже говорил, что Бакланов по тюремному означает трепло, – сказал Сухинин.

– Боян, – согласно пробурчал Митрохин.

– А что, в самом деле, мужики, – хлопнув себя по ляжке, воскликнул Бакланов, – может на спичках кинем, кому наверх идти?

– Лучше пойдем все втроем, – сказал Митрохин, – и предложим девушке ласковую семейную групповуху.

– Дебил, – сквозь зубы промычал Сухинин.

– Никакой он не дебил, – возразил Бакланов, – просто у Митрохи здоровая юношеская сексуальность, тебе не в пример.

А вот, Пузачев бы, будь он жив, он бы расставил все точки над буквой "В"…

Потому что Пузачев был мужиком. А бабы выбирают не красивых, и не умных. Они выбирают тех, от кого способностью к мужским поступкам пахнет.

Сухинин вспомнил.

Их с Пузачёвым послали в командировку посмотреть, как тянут третью нитку газопровода Помары-Ужгород. И там случился сильный пожар. Бульдозер ДЭТ-500 своим отвалом задел действующую трубу. Сноп искр, хлопок, и вот факел до небес, с каким-то адским ревом вырывался уже из земли и огненными оранжево-красными завитушками бесновался в темном молдавском небе.

Не по человечески жутко смотреть, когда на твоих глазах гибнет человек. А тракторист в этом объятом пламенем бульдозере все метался по задымленной кабине, как будто мышка в мышеловке, опущенной в ведро с бензином. Заперт – никуда не выскочишь… Заклинило его там что ли? И Сухинин стоял этаким остолбенелым безвольным дураком и глядел, как заживо зажаривается в машине человек.

– Отойди, москвич, сейчас соляра в баках рванёт, – легонечко толкая Сухинина в бок, сказал кто-то из зевак. Из местных рабочих, которые тоже заворожено глядели на это почти средневековое аутодафэ и совершенно не собирались чего-либо предпринимать, ну разве что побеспокоиться о собственной безопасности.

И тогда, когда Сухинин был готов почти разрыдаться от собственной беспомощности, Пузачев вдруг в десять прыжков приблизился к зоне огня, накинув только полу своего модного плаща на голову, словно это был не плащ от гуччи, а асбестовый пожарный экран. Пузачев схватил с земли какой-то ломик, вскочил на гусеницу с подветренной стороны и двумя ударами по ручке дверцы, сбил заклиневший замок.

Потом юркнул в задымленную, начавшую уже гореть изнутри кабину, и выволок…

Двумя тремя рывками, как на татами в клубе дзю-до, выволок тушу уже почти бездыханного бульдозериста на землю.

А тут и местные герои очнулись от сна. Бросились тоже помогать. Оттащили обоих, принялись поливать водой, бульдозериста этого на носилки, да в уже подоспевший УАЗик "скорой".

– Блять, плаща жалко, – в сердцах выругался Пузачев.

Плащ от гуччи и правда представлял из себя жалкое зрелище. В трёх местах прогорел и дыры по краям отливали буро-коричневой каймой.

– Блять, плащ за тысячу баксов теперь выбросить, – ругался Пузачев, не замечая, что руки его красные от ожога, уде начинали покрываться волдырями…