До меня вдруг доходит, что я неприлично глазею на него.

– Извините. Вы что-то спросили?

– Работа… Как вы думаете, вас возьмут?

Я качаю головой.

– Понятия не имею. Трудно что-либо сказать. А вы работаете здесь?

– Только летом. Я пианист. Моя сестра работает здесь, и ей удалось пристроить меня на репетиции Королевского балета. С осени я буду учиться в Париже, а для этого нужны приличные деньги.

– Боже! Королевский балет, Париж!.. Вот это жизнь!

Он улыбается и вдруг смущается.

– Я везучий. А вы были в Париже? – Он вдруг быстро меняет тему. – Это мой самый любимый город в мире! Можете считать, что не видели жизни, если не погуляли по бульвару Сен-Жермен, не попили шампанского и не выкурили сигаретки в одной из тамошних кафешек.

Я смеюсь.

– Я была в Париже, но до бульвара у меня почему-то не дошло.

– Тогда вам нужно поехать туда еще раз.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я чувствую, что краснею.

– А вам нравится балет? – спрашивает он.

– Я люблю балет. Во всяком случае, раньше любила, много лет назад. Только вот уже тысячу лет там не была.

– Вот. – Он опускает руку в задний карман и достает оттуда билет. – Не знаю, свободен ли у вас сегодня остаток дня, но это билет на генеральный прогон «Лебединого озера», который в настоящий момент уже начался. Мне дают билеты, а я вечно вспоминаю о них, когда уже слишком поздно. Кстати сказать, – он смотрит на часы, – я должен был явиться на репетицию пять минут назад.

– Вы так добры… – говорю я, запинаясь, застигнутая врасплох его щедростью.

Он затаптывает окурок и поворачивается, чтобы идти.

– Приятно провести время! А кто знает, может быть, вас возьмут на эту работу, и я буду видеть вас чаще.

С этими словами он уходит.

Я делаю еще одну затяжку. Нет, день сегодня складывается явно необычно, особенно если учесть, что начался он с такой катастрофы.

В планах у меня было вернуться поскорее домой и прятаться до вечера. Снова смотрю на зажатый в руке билет.

Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз была на балете. Если точно, восемнадцать. В то лето я перестала танцевать. В то самое лето, когда моя мать попыталась покончить с собой.

В тот год меня пригласили участвовать в балетном конкурсе, но в назначенный день я не явилась. Я считала, что мне и без того есть чем заняться – ухаживать за матерью.

Возможно, я боялась потерпеть поражение. А может быть, я просто хотела быть нормальным подростком и не заниматься профессиональной карьерой в столь раннем возрасте. Это мать мечтала, чтобы я стала балериной. Но после того лета ее желание потеряло всякий смысл.

В общем, я не оправдала ожиданий матери.

Я делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю и закрываю глаза. Выстроившись в длинный ряд, девочки тянут у станка ноги, выворачивая их в самых невероятных позах. Под ногами скрипит канифоль. Спертый воздух пропитан запахом пота и физических усилий. А еще музыка. Всегда музыка.

Я открываю глаза.

Восемнадцать лет – слишком большой срок, чтобы помнить поражение.

Я в последний раз затягиваюсь сигаретой, выбрасываю ее и захожу внутрь.

– Боюсь, вы слишком опоздали, чтобы занять свое место, – сообщает мне девушка-билетерша. – До конца первого акта вам придется постоять в конце зала.

Следуя за ней по широкой лестнице, я замечаю, насколько велик ей ее форменный пиджачок – точно так же когда-то висел на мне мой, когда я работала билетером в «Фениксе».

– Вы студентка? – спрашиваю я уже наверху.

Она кивает.

– Певческое отделение Королевской академии. Предпоследний курс.

Я вспоминаю, сколько спектаклей посмотрела, пока стояла у задних колонн в своем плохонько сидящем пиджачке.

– Ну, удачи вам! – шепчу я, когда она, открыв дверь, запускает меня в зал.

И уже там, в темном зале, где царит божественная музыка Чайковского, происходит еще одна столь же неожиданная вещь.

Я смотрю на прекраснейших в мире балерин и постепенно понимаю, что все равно не смогла бы тогда успеть вовремя. И нет ничего страшного в том, что я сейчас не одна из них.

Дарси Бассел летает по сцене, попирая все законы гравитации – да что там гравитации, законы самой природы! – и щемящая теплая радость переполняет мою душу.

Я не обманула ничьих надежд. И меньше всего – своих собственных.

Через два дня меня вызывают на повторное собеседование. И в тот же день я становлюсь первым оранжевым сотрудником «Роял-опера-хаус».