– Ваше отношение к моде кардинально изменилось, – констатирует она.

– Так это и хорошо. – Она смотрит на меня в упор из-под очков. – Теперь я одеваюсь, как подобает уверенной в себе женщине, – поясняю я.

– А как одевается уверенная в себе женщина? – В ее голосе звучит вызов.

– Она одевается, всегда помня, что она женщина и что ей нравится быть таковой. Она одевается так, чтобы люди заметили ее. – Я разглаживаю морщину на юбке. – К тому же у меня теперь более престижная работа, – напоминаю я, – и мне необходимо выглядеть более солидно и элегантно.

– Да.

Она кивает, однако по ней никак нельзя сказать, что мои слова ее убедили. Интересно, в чем я пытаюсь убедить ее?

– Тогда почему же вы раньше не одевались, как уверенная в себе женщина?

– Думаю, потому, что не была уверена в себе. К тому же вокруг меня не было никого, кто мог бы это заметить. – По этой дорожке мы с ней уже ходили, и мне, помнится, это не понравилось. Автоматически шарю глазами в поисках салфеток. Вижу их на кофейном столике под красное дерево, остается только дотянуться. Как они были бы кстати! Неужели их специально учат этому на курсах психологии – как правильно разложить салфетки? Слишком близко – значит, будет «способствовать»?

– А как же ваш муж? – Она смотрит на меня, но я не могу расшифровать этот взгляд – недобрый и небезразличный.

Какая-то тяжелая волна, нахлынувшая изнутри, распирает мою грудь, рвется наверх, к гортани. Я глотаю ком в горле, делаю ровный вдох и впервые говорю это громко вслух другому человеку:

– Мой муж – гей.

Звучит это так обыденно, будто я предложила погрызть чипсов. Мне становится смешно, и я не могу скрыть откровенной, немного неловкой полуухмылки. Я знаю, что так вести себя нельзя, но от этого меня распирает еще больше. Изо всех сил сдерживаю почти уже дергающийся рот, но он сам растягивается в улыбке, сквозь которую на этот раз прорывается нервный смешок. Рука сама поднимается, чтобы прикрыть губы, но уже поздно. Ухмылка перерастает в истеричное хихиканье, странным образом похожее на смех гиены.

Миссис П. смотрит на меня лишенным всяких эмоций взглядом. Она напоминает монахиню, из тех, что учили нас в школе.

– Луиза, почему вы смеетесь? – Ее голос холоден и тверд как камень.

Я снова чувствую себя шестилетней девочкой, пришедшей в воскресную церковную школу.

– Я не смеюсь, – говорю я, как дурочка зажимая рот рукой.

– Нет, вы смеетесь!

– Нет, я уже не смеюсь. – Я выпрямляюсь. Вспоминаю хороший способ: Нужно подумать о чем-нибудь грустном – об автомобильной аварии, о смерти родителей. Смерть родителей, смерть родителей, смерть родителей…

– Луиза…

Черт! Я снова не выдерживаю и теперь уже валюсь на диван, сквозь смех кое-как выдавливая из себя:

– Извините.

– Луиза…

У меня вырываются звуки, каких раньше я не то что не издавала, но даже не слышала.

– Луиза!

– Да?

– Почему вы смеетесь?

С трудом поднимаю голову и хрипло шепчу:

– А вы бы?..

– Что я, Луиза?

Мне вдруг становится холодно и неуютно, мой голос звучит по-девчачьи обиженно:

– Вы бы смеялись, будь ваш муж – гей?

За этими словами следует давящая тишина. Это молчание из моего детства, молчание моей матери, которое вовсе не является молчанием, а скорее кричащим вакуумом отсутствующего ответа.

Она снова устремляет на меня взгляд, который я никак не могу понять, и говорит:

– Нет. Не думаю, что я бы смеялась.

Небеса померкли. Лицо мое мокро от слез, глаза щиплет. «А ты бы попробовала, – шепчу я про себя, прикладывая к глазам салфетку. – Это уже истерия».

– А почему вы думаете, что ваш муж – гей? – спрашивает она.

Я устала и хочу домой.

– Он сам сказал. Когда мы познакомились, признался, что считал себя геем, уж бисексуалом точно.

По-моему, мне пора. Уж лучше пойти и напиться.

– Но это вовсе не означает, что он гей.

От размазанной туши щиплет глаза. Я что, глухая?

– Простите, что вы сказали?

– Я говорю, это вовсе не означает, что он гей. Ох ты Боже мой!

– Тогда что же это означает?

– Ну-у… – Теперь она сидит, положив ногу на ногу. – Это означает, что он сомневается в своей сексуальности, задается вопросом, что это такое – быть мужчиной. Но это вовсе не означает, что он гей.

Погоди-ка минутку!

– Но я же вам говорю, что он мне сам сказал! Он что же, не знает, гей он или нет? К тому же мы не трахаемся! Это как, по-вашему, о чем-то говорит?

– У супружеских пар половая активность угасает по разным причинам. – Она поправляет на носу очки, деловито склонив голову набок. – Как вы думаете, почему она прекратилась у вас?

Я тоже склоняю голову набок.

– Думаю, она прекратилась потому, что мой муж гей, и потому, что ему это неинтересно. Посудите сами: когда вы хотите что-то сделать, вы обычно ищете способ, как это осуществить. Мы же не трахаемся, потому что не хотим. Что тут непонятного?