Теперь друзья сочли, что уже можно позволить ему заговорить.

— Кузина, — сказал Тоуд, — чудная…

— Тоуд! — взревел Барсук, снова почуяв опасность.

— Кузина… Мадам, — попробовал Тоуд еще раз, — мне теперь лучше. Я в таком состоянии…

— Осторожнее, старина, — предостерег Крот, опасаясь нового объяснения в любви. — Когда говоришь с ней, представляй себе, что она — горшок с фикусом. Это поможет.

Тоуд удивленно уставился на Крота, решив, что слова его вполне подтверждают уже приходившую ему в голову мысль: от жары и духоты в оранжерее у всех стало плохо с головой. А иначе чем объяснить, что здоровый на вид парень Крот может всерьез подумать, что Тоуд способен принять Флорентину за фикус в горшке? И что еще, кроме временного помешательства, могло заставить дворецкого поливать пальмы чайной заваркой, которая к тому же давно засохла?

— Мне кажется, кузина, я немного устал и должен отдохнуть. А потом, моя дорогая…

Теперь Барсуку было достаточно бросить на Тоуда только один взгляд, чтобы привести его в чувство.

— …дорогая кузина, я думаю, нам с вами надо обсудить позу для скульптуры, которую вы согласились ваять.

Рассудок вернулся к Тоуду до такой степени, что он не только выпил особого целебного чая, принесенного Прендергастом, но и съел из вежливости кусок пудинга из саго. После этого он отправился на террасу позировать.

Рэт и Крот воспользовались случаем оставить Тоуд-Холл и вернуться к своим лодкам. Выдра вызвался им помочь.

— Счастливо, ребята, — сказал Барсук. — Я бы пошел проводить вас, но с Тоуда нельзя спускать глаз.

На террасе мадам д'Альбер наконец-то вплотную занялась Тоудом:

— Дайте-ка мне хорошенько рассмотреть вас, мон шер. Хочу увидеть вас таким, какой вы есть на самом деле.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Тоуд, несколько встревожившись.

— Он так скромен, месье, он как птичка, которой хочется летать, но что-то ее сковывает… — сказала Мадам Барсуку, который окончательно вошел в роль опекуна и очень хотел, чтобы слог скульпторши был менее цветистым, потому что его пышность способствовала возбуждению Тоуда.

— Мадам, — сказал Барсук свистящим шепотом, — постарайтесь говорить проще, потому что мистер Тоуд не совсем понимает, что вы хотите сказать. Относитесь к нему как к больному.

И тут же глубоко вздохнул, потому что убедился, что его вмешательство не привело ни к чему хорошему, — Мадам принялась хлопать крыльями и носиться по террасе, выкрикивая:

— Птица! Летящая птица!

С какой радостной готовностью Тоуд последовал ее примеру!

— Птица! Вот кто я! Вот что она имеет в виду, старина Барсук! Разве это не чудесно?

Барсук нахмурился и решил переждать. Его обеспокоило упоминание о птицах и полете, ведь он знал, что Тоуд, кроме всего прочего, всегда жаждал летать и что для его собственной безопасности и благополучия других обитателей Берега Реки очень важно постоянно удерживать его в рамках здравомыслия. Именно бдительность друзей, а не самоконтроль предотвращала несчастье, и это тоже было хорошо известно Барсуку.

Изнемогший и запыхавшийся Тоуд наконец остановился перед Мадам, и она тоже остановилась.

— Похож я на птицу? — спросил Тоуд, надеясь на похвалу, как послушный мальчик.

— На храбрую птицу! — подтвердила она, подпитывая его тщеславие и любовь; он тут же напыжился, выпятил грудь и распустил перед ней хвост, как павлин. — На благородную птицу!

— Да, я птица! — подытожил Тоуд с глубокой убежденностью.

— Ну разве он не птица? — воскликнула скульпторша, ища у Барсука поддержки.

— Очень может быть, — с неуклюжей уклончивостью ответил Барсук, взглянув на Тоуда с легким отвращением. — Да, наверно, это так и есть.

Он надеялся, что Тоуд уловит предупреждающие нотки в его голосе и успокоится. Барсук знал, что Тоуду не надо много, чтобы выпятить грудь, напыжиться и из кожи вон вылезти, лишь бы показать свою значительность. Как только Мадам стала поощрять его представление о себе как о птице, и притом благородной, он в одну секунду улетел мыслями прочь от своей недавней попытки нежными излияниями привлечь внимание дамы. Он все выше и выше воспарял на крыльях фантазии, подгоняемый ветром восхищения мадам д'Альбер.

— Где будет установлено мое произведение? — спросила она.

— Моя скульптура? Я?

— Да, — воскликнула она, — покажите мне это место, кузен! Покажите наконец!

Неуклюже помавая руками, как провинциальный актер, которому досталась роль не по рангу и не по мастерству, но который горит желанием поразить публику, Тоуд проплыл к постаменту, где жаждал увидеть свой скульптурный портрет в два своих роста.

— Здесь я пребуду навеки! — изрек он.

— О мистер Тоуд, примите позу! — воскликнула она ему вдогонку. — Так. Благороднее! И как можно мужественнее! Вдохновите мое Искусство величием вашего Духа!