Когда Энн с Джильбертом уехали, на крыльцо вышла Нэнни.

— Что ты за мной все время таскаешься? — прорычал Джим. — Пошла отсюда.

— Злюка, — сказала Нэнни. Но, уходя, положила на ступеньку леденцового льва, которого принесла ему в утешение.

Джим даже не взглянул на льва. У него было чувство, что все только и норовят как-нибудь его обидеть. Даже Нэнни сегодня утром сказала: «Мы все родились в Инглсайде, а ты нет!» А Ди съела днем его шоколадного зайчика, хотя отлично знала, что это его зайчик. Даже Уолтер его бросил и отправился строить замки на песчаном берегу с Перси и Кеннетом Фордами. Тоже мне занятие! До чего же Джиму хотелось пойти с Берти и посмотреть, как делают татуировку! Джим не помнил, чтобы ему раньше чего-нибудь хотелось так. И он надеялся увидеть замечательную модель парусника с полной оснасткой, которая, как говорит Берти, стоит у капитана Билла на каминной полке. Какое свинство, что его туда не пустили!

Сьюзен принесла ему большой кусок кекса, покрытого глазурью с орехами, но Джем гордо отказался от него. Могла бы оставить ему кусочек коврижки с взбитыми сливками! Наверно, все слопали. Обжоры! Джим погрузился в еще большее уныние. А ребята небось уже идут на мыс. Эта мысль была ему невыносима. Нет, надо как-то расквитаться с этой семейкой. Может, выпустить опилки из брюха Дианиного жирафа — прямо посреди ковра в гостиной? Вот Сьюзен взбесится… Знает ведь, что он ненавидит, когда в глазурь кладут орехи! Может, пойти пририсовать усы херувиму на календаре у нее в комнате? Джим терпеть не мог этого толстого розового херувима, потому что он был похож на Сисси Флэгг, которая рассказала всем в школе, что Джим — ее ухажер. Ха-ха! Но Сьюзен обожает своего херувима.

Может, снять скальп с куклы Нэнни? А может, отбить носы у Гога и Магога? Тогда мама наконец поймет, что он уже давно не младенец. Вот придет весна, тогда узнает! Каждую весну, с тех пор как ему исполнилось четыре года, Джим приносил маме подснежники. А в следующую весну не принесет. Хватит! А может, наесться зеленых яблок и заболеть? Вот они все забегают! Или раз и навсегда перестать мыть уши? Или в следующее воскресенье в церкви состроить рожи всем прихожанам? Или засунуть тете Марии за шиворот жирную волосатую гусеницу? А может, убежать в гавань, спрятаться на корабле капитана Риза и завтра утром уплыть с ним в Южную Америку? Пусть знают! И никогда больше сюда не возвращаться. Вместо этого поехать охотиться на ягуаров в Бразилии. Вот тогда они пожалеют, что так с ним обошлись! Нет, не пожалеют! Никто его не любит. Никто не подумал починить дырку в кармане его штанов. Ну и пусть! Буду показывать эту дырку всем в Глене — пусть знают, что его заставляют ходить в лохмотьях! Джим просто задыхался от всех этих обид.

Тик-так, тик-так — тикали старые напольные часы в прихожей. Их привезли в Инглсайд после смерти дедушки Блайта, и вообще-то они нравились Джиму. Но сейчас ему казалось, что часы смеются над ним: «Ха-ха, скоро пора ложиться спать. Все ребята пошли на мыс, а ты ляжешь спать. Ха-ха, ха-ха, ха-ха!»

Ну почему его каждый вечер отправляют в постель? Почему!

Вышла собравшаяся в Глен Сьюзен и с нежностью посмотрела на надутого, разобиженного мальчика.

— Можешь не ложиться спать, пока я не приду, Джим, — ласково сказала она.

— Я вообще не собираюсь сегодня ложиться спать! — отрезал Джим. — Убегу от вас, так и знай, старая грымза! Или брошусь в пруд!

Сьюзен вовсе не понравилось, что ее назвали старой грымзой, и она ушла, поджав губы. Действительно, с мальчишкой надо обходиться построже.

Вслед за ней на крыльцо вышел Шримп и сел перед Джимом. Но вместо ласки получил лишь злобный взгляд:

— Пшел отсюда! Расселся тут и таращишься, как тетя Мария! Брысь! Ах, не пойдешь? Сейчас я тебе покажу!

И Джим запустил в Шримпа игрушечной тачкой Джефри, которая весьма кстати оказалась у него под рукой. Шримп взвыл и бросился в кусты шиповника. Нет, вы только поглядите! Даже кот меня ненавидит! Зачем тогда жить?

Джим взял леденцового льва. Нэнни отъела у него хвост и задние ноги, но все же в нем можно было узнать льва. Съесть, что ли? Может, больше ему никогда не достанется леденцов. К тому времени, когда Джим покончил со львом и облизал пальцы, у него созрело решение. Раз уж тебе ничего не позволяют, остается одно.

— Почему везде горит свет? — воскликнула Энн, когда они с Джильбертом в одиннадцать часов ночи подъехали к Инглсайду. — В гости кто-нибудь пришел?

Но когда Энн торопливо вошла в дом, гостей она не обнаружила. В нем вообще не было видно ни души. Свет горел и на кухне… и в гостиной… и в столовой… и в комнате Сьюзен, и в коридоре наверху… но людей не было.

— Что бы это могло… — начала Энн, но тут зазвонил телефон. Джильберт взял трубку, послушал секунду, ахнул и выбежал из дома, даже не взглянув на Энн. Видимо, случилось что-то ужасное, и вступать в объяснения не было времени.

Энн привыкла к экстренным вызовам — жена человека, который помогает людям бороться со смертью, к такому привыкает. Она философски пожала плечами и стала снимать пальто и шляпку. Что это случилось с Сьюзен? Уйти из дома, оставив повсюду горящий свет?

— Миссис… доктор… голубушка…

Неужели это Сьюзен? Да, она… Сено в волосах… платье испачкано… А лицо!

— Что случилось, Сьюзен? Сьюзен!

— Пропал Джим.

— Пропал?

— Да, — ответила Сьюзен, ломая руки. — Когда я уходила в Глен, он сидел на крыльце возле боковой двери. Я вернулась еще засветло… но его там не было. Сначала я не испугалась, но его нигде не было. Я обыскала все комнаты… он сказал, что убежит из дому…

— Какой вздор! Никуда он не может убежать, Сьюзен. Напрасно ты так нервничаешь. Он где-нибудь здесь… заснул, наверно… куда он мог деться?