Шрифт:
Перед уходом Андрей справился, работает ли Фалеев над регуляторами.
Узнав, что он по-прежнему в порядке любопытства одолевает отдельные теоретические казусы, Андрей предложил ему помочь одному станционному инженеру (Андрей имел в виду Краснопевцева) составить теорию расчета регулятора котла. Обреченный надолго работать в одиночестве, он призывал Фалеева к тому, чего сам был лишен, и от этого речь его приобрела выстраданную убедительность.
Фалеев мялся, бубнил про лекции, про экзамены, но, когда Андрей умолк, он спросил:
— А сроки какие?
Особенно его развеселил рассказ о том, как Андрея заставили работать в котельной.
Фалеев чувствовал, что его спокойному житью-бытью приходит конец. Виной тому было не только соблазнительное предложение Андрея. Новое понятие «содружество» заставляло каждого ученого призадуматься над своей деятельностью.
Фалееву было боязно оторваться от налаженного быта, от не стесненной никакими сроками кабинетной работы. Не так-то просто решиться понести свои формулы на суд кочегарам и машинистам в жаркий и дымный грохот котельной.
И все же искушение узнать истинную цену многолетней работы было слишком велико.
Договорились встретиться у Андрея в лаборатории с представителями станции.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Педагогический институт устраивал вечер встречи своих питомцев со студентами. Лиза узнала об этом случайно, от Риты. Сама Рита идти на вечер не собиралась. Последнее время она стала нелюдимой, замкнутой; Лиза подозревала, что это как-то связано с Андреем. Расспрашивать она стеснялась, хотя Виктор с какой-то странной настойчивостью толкал ее на это.
Узнав про институтский вечер, Лиза запрыгала от радости. Она побежала в ванную, зажгла газ, натянула старенькую резиновую шапочку, чтобы не испортить прически. Когда-то с этой шапочкой она ходила в бассейн. На двухсотке у нее было приличное время. Вместе с ней плавал и Женька Самойлов из их группы. Он тогда чуть ли не ухаживал за ней. Она давно уже не виделась ни с кем из своих однокашников, кроме Риты, не знала — кто, где, как… Она подумала: разумеется, станут расспрашивать про работу… Нет, она не пойдет.
Что ей ответить?
Весь день она убеждала себя, что идти не следует. Когда по радио прогудело семь часов, она вдруг вскочила и начала собираться. Заставила себя достать новое вечернее платье из черного бархата. Явись она в студенческие годы в таком шикарном виде — девчонки лопнули бы от зависти! Сегодня же они просто переглянутся между собой — ясно, мол, жена ответработника…
В раздевалке на нее налетела Машка Стародубцева, повисла на шее, визжа и смеясь. И эта минута определила для Лизы все настроение вечера. Исчезли прожитые годы, семья, Лиза почувствовала себя вновь той студенткой, которая носилась по этим лестницам, томилась в этих коридорах во время сессии, до хрипоты спорила на собраниях. Кругленькая вертлявая Машка, похожая на воробья в своем сереньком платье, тащила Лизу наверх, выпаливая новости, окликая знакомых. Дорогой к ним присоединялись, бывшие однокурсники, пока наконец их не собралась внушительная гурьба. Обнявшись, занимая чуть ли не весь коридор, они двинулись в актовый зал.
По дороге им попадались группы уже совсем давних питомцев института.
Там были лысые, седые мужчины; они тоже смеялись, хлопали друг друга по плечу, женщины обнимались, вытирали глаза.
Из Лизиной группы, кроме Машки Стародубцевой, пришло семь человек.
Судьба каждого сложилась удивительно, вовсе не так, как она была задумана.
Ленька Пушков стал доцентом, носил толстые, без оправы очки, Машка шлепнула его по заметному животику и возмутилась: подумать только, это тот самый Ленька, который писал километры романтически-меланхолических стихов.
— Наша встреча будет у Разъезжей, Я приду к твоим Пяти углам… — завывая, прочла Машка…
У Тоси Федоровой, трусихи, бледневшей, когда ее вызывал преподаватель, на лацкане блестели два ордена Красной Звезды.
— Девочки, кто этот красавчик? — нарочито громко спросила Лиза, заметив Женю Самойлова.
— Ага! — торжествующе крикнул Женя. — Красавец! Раскаиваешься? Упустила.
Зародышем дразнила.
Кто бы мог предположить: Женька Самойлов — лентяй, хвостист, бузотер — способен терпеливо и с увлечением преподавать в школе глухонемых.
Зато никого не удивило, что Люся Огородникова, бывший комсорг их группы, работает инструктором горкома.
— После такой группы тебя могли и секретарем горкома вы двинуть, — заявил Пушков.
На Люсе было чудесное трикотажное платье с вышивкой; вообще девчонки были разодеты по последней моде, ничуть не хуже Лизы, и Лиза была довольна, что надела вечернее платье — хороша она была бы в вязаной кофточке!
Белоколонный, сияющий радужными огнями хрустальных люстр зал был полон.
Из конца в конец кого-то окликали, бегали по рядам, здоровались с преподавателями, и старейшему профессору института, Льву Никанорычу, явно не хотелось открывать заседание. Стоя за столом президиума, он с улыбкой смотрел в зал, как будто эти минуты встреч, расспросов, узнаваний и были самой важной частью программы. Лиза вспомнила, что «Лев» был куратором их пятьсот десятой группы. Не долго думая, они забрались на сцену, окружили старика, заставили его вспомнить пятьсот десятую со всеми ее бедами и происшествиями.