– Я ведь раньше не знал, кто она такая, помнишь? – сказал Натаниел.

– А теперь знаешь. Поскольку же ты уже нарушил правило, касающееся родственниц друзей…

– Такого правила не существует, – в раздражении перебил Натаниел. – Ты сам придумал это правило. И вообще, не тебе меня осуждать. Черт побери, ведь именно ты устраивал у себя оргии.

Линдейл невольно вздохнул.

– Пусть даже это правило придумал я, но оно весьма разумное. Ты говорил с ней об этом?

– Я сделал ей предложение, если ты это имеешь в виду.

– Очень порядочно с твоей стороны. Догадываюсь, что она тебе ответила. Отказала, не так ли?

Уверенность друга взбесила Натаниела.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что ты не нравишься этой леди. Встреча под маской – одно, а жить с открытым забралом – совсем иное.

– Я нравлюсь ей больше, чем ты думаешь. – Натаниел понимал, что ведет себя как вздорный мальчишка, и это еще больше разозлило его.

– Поскольку она тебе отказала, то что же ты собираешься теперь делать?

Это был разумный вопрос, и на него нелегко было ответить. Натаниел вспомнил их последнюю ночь – тогда все выглядело так, словно оба знали: такого больше не повторится.

Линдейл прислонился плечом к стене и вытащил из кармана фрака две сигары, одну из которых протянул другу. Оба закурили, потом Линдейл проговорил:

– Я бы с удовольствием помог тебе, если бы вы оба могли… хотя бы терпеть друг друга. – Пожав плечами, он добавил: – Не обижайся, приятель, но все это очень странная история.

Натаниел молчал, и Линдейл, взглянув на горящий кончик своей сигары, добавил:

– Теперь ты, наверное, понимаешь, почему я никогда не занимал комнаты в Олбани. Все эти холостяцкие жилища… В таких условиях трудно соблюдать осторожность.

Натаниел понял, что Линдейл догадывался если и не обо всем, то о многом. То есть догадывался, что у них с Шарлоттой происходили не только разговоры о той встрече на вечеринке.

Оттолкнувшись от стены, Линдейл вновь заговорил:

– Я слышал, что леди Марденфорд вернулась в Лондон после двухнедельного пребывания в провинции. Если соберешься навестить ее, передавай ей мои наилучшие пожелания. – С этими словами он удалился.

Натаниел же, усевшись в кресло, докурил свою сигару. Затем приказал подать лошадь.

Сейчас он вернется в Олбани, где «трудно соблюдать осторожность», и ляжет в постель. Но ему едва ли удастся заснуть, ведь он, как и все последние дни, будет думать о Шарлотте. Будет думать о том, продолжится ли их роман здесь, в Лондоне.

Но он так ничего и не решит, потому что самое большое препятствие – вовсе не его квартира в Олбани и не то, что Шарлотта – родственница одного из его друзей. Главное препятствие – Гарри. То есть все зависело от того, захочет ли он узнать правду об этом мальчике.

Но как ему поступить? Наверное, пришло время решить эту проблему, доводящую до безумия.

Сидя в библиотеке, Шарлотта дожидалась, когда служанка разведет огонь в камине. Обычно она проводила утро в своих комнатах, но сегодня у нее было неотложное дело.

Наконец девушка удалилась. Шарлотта прислушалась. За дверью было тихо. Поднявшись, Шарлотта подошла к столику, стоявшему в самом углу.

С округлыми краями и коринфским основанием, столик этот совершенно не подходил ко всей обстановке библиотеки. Она переделала эту комнату прошлой осенью в стиле Тюдоров. Теперь здесь стояли стулья с выгнутыми ножками, обтянутые яркой узорчатой тканью.

А этот столик… Вероятно, его следовало продать или куда-нибудь переставить. Но он всегда стоял именно на этом месте, и в нем хранились личные бумаги Филиппа. В первое время ей казалось, что убрать его отсюда – все равно что забыть о муже, поэтому Шарлотта и оставила его.

Взявшись за ручку верхнего ящика, Шарлотта замерла на мгновение. Она не открывала этот ящик целых шесть лет. После смерти Филиппа она мельком просмотрела содержимое ящика – письма, бумаги и прочее в том же роде. Были тут и старые школьные сочинения, а также письма от отца. Но тогда, шесть лет назад, она была слишком переполнена горем, чтобы прочитать какие-то из бумаг. У нее не было сил вернуться к ним и позже.

Теперь же она решила, что в этих бумагах может быть какое-то объяснение истории миссис Марден и Гарри.

Но если так, то хотелось ли ей увидеть эти свидетельства?

Ее сердце и здравый смысл говорили «нет». Но вопреки рассудку она сказала себе: «Я должна узнать правду, какой бы она ни была».

Собравшись с духом, Шарлотта выдвинула ящик и снова замерла в замешательстве, глядя на стопки писем и бумаг. Филипп был ее мужем, но все же ей казалось, что она вторгается в чужую жизнь, казалось, что она не имеет никакого права знакомиться с содержанием этих писем и этих документов.