— Долго объяснять, Лева, — прошептал почти в ухо шеф. — Тем более, что все равно тебе сейчас мною становиться придется. Сейчас на все твои насущные вопросы отвечу и твоей подружкой займусь.

Лев Борисович уже не успел удивиться такому безапелляционному заявлению, поскольку, еще высказывая нелицеприятные вещи, почувствовал странную пустоту и легкость в голове. Еще он почувствовал себя словно в ловушке, когда понял, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Никакой физической боли он не ощущал, но в нем вдруг забилась и неукротимо завыла от нечеловеческой боли та крошечная часть его высоко развитого интеллекта, которую он полагал чем-то вроде совести, и всегда умел заставить ее замолчать…

Из конференц-зала Лев Борисович вышел вместе с господином Восьмичастным. Вильгельм Бенедиктович чувствовал себя неважно, поэтому секьюрити бережно поддерживал его под руку. Вильгельм Бенедиктович ощупывал свое лицо с такой гримасой, будто у него невыносимо болели зубы. Лев Борисович, напротив, чувствовал себя неплохо, хотя черный бостоновый костюм от Кардена сидел на нем несколько мешковато.

— Лен, так если ты говоришь, что они на тебя напали, тебе надо не домой ехать, а в прокуратуру, быстро протоколы заполнять и арестовывать всех к чертовой матери! Я, конечно, все подпишу, как свидетель, но их сразу брать надо было! Может, я чего не понимаю в ваших делах, но ведь завтра все они отопрутся! Еще и заяву на тебя накатают, что ты их за здоров живешь «черемухой» опрыскала, — сказал Лене Венька Сухов в газике, когда машина остановилась у ее подъезда.

— И они ничего об этом не скажут, и я про это ничего не скажу, — твердо ответила Елена, открывая дверцу машины. — Успокойся, я их обворовала.

— Кто бы сомневался, Ленок! — с облегчением заржал Венька.

Машина уже отъехала, а Лена все возилась с цифровой защелкой на двери подъезда. Вдруг прямо на нее из сугроба, наметенного возле кустов сирени, выпрыгнул страшный, лохматый человек небольших размеров.

— Совсем спятил, да? — ворчливо спросила его Лена. — Напьются, сволочи, потом прыгать начинают!

— Я сють зопу не отмолозил, пока тебя, девка, тут здал, — с укоризной ответил ей человек, отряхиваясь от снега. — Сё хоть того музика из масинешки с собой до утла не взяла?

— Веньку, что ли? — с преувеличенным негодованием спросила Лена. — Больно он мне нужен!

— И-их, дула! — устало сказал мужчина, легко справляясь с замком на подъезде, — все бабы знают, для сего им музики, только плокулолси не знают… Щас он напьется у себя в обсезитии и плодлыхнет до утла, а нам бы щас он так сгодился, так бы сгодился… За мной иди, дула, тихонько… Ладно, если они в квалтиле здут, а то ведь и на лесенке слёпнуть могут…

Враз обострившиеся прокурорские чувства подсказали Лене, что старичок диковатой наружности нисколько ее не обманывает. В груди похолодело, а под желудком возникла такая же пустота, как в тот день, когда она в рамках режима усиления обшаривала подвалы домов в Желтовском районе вместе с СОБРовским взводом. В одном из домов они наткнулись на цыганский склад ворованного у государства и граждан имущества, наркоты и оружия в тот самый момент, когда пять здоровенных субъектов и несколько ихних противных баб перетаскивали все в УАЗик, чтобы перевезти свое добро на новое место. После вынужденного веселья того вечера — благодарность в рапорте и премия в пятьсот шестьдесят рублей воспринимались прямым издевательством.

В подъезде было совершенно темно. Старик, начал осторожно подниматься наверх, нашаривая стенку с облупившейся масляной краской правой рукой. Левой рукой он прижал Лену к стене, легким похлопыванием по кителю разрешая сделать шаг за своей спиной, точно так же, как Венька Сухов, когда они шли с ним в квартиру на улице Маршала Василенко брать стрелка из берданки, спятившего от безработицы и недоедания.

Перед ее квартирой старик остановился и, наклонившись к самому лицу Лены, обдав ее запахом лука и парного молока, одними губами прошептал:

— Девка, а двель-то у тебя отклыта! Они, однако, в квалтиле сидят! Сто делать будем? Мозит, свалим к едлене-фене?.. Ладно, ты здесь сиди тихо, в угол к баталее плизмись! Сам сисяс лазбелусь! Ты молси и не дысы дазе!

Вынув из-за пазухи какой-то предмет, металлическим блеском сверкнувший в мутном свете луны, и повесив его поверх оленьей куртки, старик осторожно снял заплечный мешок. Неслышными движениями он достал из него какое-то блюдо и короткую палку. Сунув Лене мешок на сохранение, он прошептал:

— Делзи клепко!

Потом вдруг выпрямился во весь рост и на весь подъезд завопил:

— И-я оё-хохо! И-я оё-хохо!

Это самое «хохо» он подвывал на три октавы ниже, сопровождая каждый слог гулким ударом палки в блюдо.

"Мать чесная! — подумала Лена. — Это же у него бубен!" На минуту Лена с ужасом представила, что уже завтра на НТВ будут рассказывать, как она, естественно, пьяная в дупель, в мятом кителе, приперлась домой с северным шаманом и цинично устроила дикие камлания в подъезде для поддержания своего дешевого авторитета. Вцепившись в мешок, прокурорша прижалась к стояку центрального отопления и зажмурилась…