— Ты помнишь, Софа, я тебе рассказывал, что Привратники — бывшие наши люди, когда-то родившиеся в рамках нашего тайного общества? — торжественно начал Марк.

— Я слышала эти сказки не раз, Марк, поэтому предупреждаю: в Привратники я тебя не отпущу! — резко парировала ему Софа, вытирая слезы.

— После первого Армагеддона что-то нарушилось, и они стали появляться, Софочка, уже взрослыми и, представь себе, с документами! — не обращая внимания на угрозы жены, продолжал Марк. — Появляются такими, какими родились когда-то еще до первого Армагеддона Нового времени. Ну, не совсем такими, но одно обстоятельство мы установили с Иосифом совершенно точно: самый главный у Привратников, безусловно, еврей!

— Вы совсем сдвинулись с несчастным покойным Иосифом! — в некотором замешательстве произнесла Софа. Марк не ответил, а только посмотрел на жену особым взглядом, в котором сочетались прозорливость, гордость и национальный юмористический подтекст происходящего. Медленно с мудрой иронической улыбкой он кивнул на ее немой вопрос и только снисходительно усмехнулся на горячий шепот:

— Все равно никуда не пойдешь!

Приблизительно через час Марк Израилевич уже шагал по направлению к вокзалу с аккуратно собранным чемоданом и большой авоськой с продуктами первой необходимости. На борьбу со злом Софа разрешила ему надеть новую шляпу и практически неношеное, роскошное пальто своего покойного папы с каракулевыми обшлагами и серебряными пуговицами на хлястике.

— Порфирий Дормидонтыч! Вас какой-то еврей спрашивает! — крикнула одна из женщин, оставшаяся после службы мыть пол в храме. — Вроде бы тот самый, что у Савеловского метро на вас кидался!

Небольшого роста, пожилой дьячок уже повернулся, чтобы сказать в ответ нечто не подобающее его сану, но вздохнул, размашисто перекрестился и пошел к главному входу. На ступенях стоял Марк Израилевич. В одной руке он держал авоську, а в другой — велюровую черную шляпу, снятую из уважения к Свято-Никольскому собору. Чемодан был крепко зажат у него между ног. Чувствовалось, что перед этим он сказал нечто уничижительное и оскорбляющее их достоинство двум церковным нищенкам — Зое и Тамаре, которые шипели на него из-за церковной ограды:

— Нас-то на паперть не пускают! А еврея, дык, пустили! Как же! Вон как шляпу нацелил, ирод!

И пока Марк Израилевич напряженно высматривал отца Порфирия у плохо освещенного выхода и морально готовился к тяжелому разговору с ним, вышедшие из храма женщины совестливо бросили в его шляпу несколько монеток достоинством в пять и десять рублей.

— Что вы! Не надо! — слабо запротестовал Марк Израилевич, вежливо поклонившись. — Я вообще-то знакомого здесь жду!

Но женщины, перекрестившись на его поклон, отвернулись и пошли успокаивать подаянием Зою и Тамару, бившихся в истерике от зависти на его удачливость. Пожав плечами, Марк Израилевич вынул из шляпы монетки и положил в карман. За этим занятием его и застукал незаметно подкравшийся Порфирий Дормидонтович.

— Так-так, Марк Израилевич! Вот она — еврейская беспринципность на лицо! Нам без разницы где и у кого денежку выманивать! Всю Россию решили себе в карман сложить! — распалялся благородным гневом Порфирий Дормидонтович. — Что, опять пришел доказывать, какой я "зоологический антисемит"? Против меня брехать можно, а вам и слово против сказать нельзя, да? Как это ты тогда мне ввернул? Я тебе, как человеку, обиду высказал, что меня в еврейском магазине за израильскую водку на семнадцать рублей обсчитали, а ты мне что сказал? "Сейчас опять будете, Порфирий Дормидонтович, утверждать, что вас евреи спаивают! Учтите, когда нееврей говорит о евреях — это антисемитизм!" А еще, Марк, ты меня прямо на моей кухне шовинистом обозвал! Я думал, что у тебя хоть совести хватит на глаза мне больше не показываться. А что ты мне, подлец, у Савеловской устроил? Второй месяц из-за тебя епитимью несу. Лично патриарх наложил! — не без видимой гордости добавил священник.

— Вы меня простите, Порфирий Дормидонтович, — через силу ответил Марк Израилевич, — я тогда был, все-таки, несколько выпивши. А если совсем честно, Порфирий Дормидонтович, я тогда прочел "Еврейскую газету", которую теще от общества еврейской культуры носят. И мне почему-то стало обидно. У меня в жизни столько было неудач, только потому, что я — еврей. Потом я почему-то вспомнил про вас и решил, что… ну… что вы всю жизнь мне завидовали.

— А ты знаешь, Марк, сколько у меня в жизни неудач только потому, что я — русский? Да у меня жизнь, слава тебе Господи, сплошная неудача по этой причине! Ты на кого руку-то поднял? Кому ты эти проповеди читать надумал? Как у тебя язык-то повернулся, Марк? Чего ты сейчас притащился? Тебе не стыдно на паперти с чемоданом торчать? — с излишней горячностью набросился на Марка Израилевича дьячок. Потом, заглянув в его лицо, уже гораздо тише спросил:

— Марк, что случилось? Тебя что, Софья Мироновна выгнали?

— Нет, с Софочкой и детьми все в порядке, Фира. Софа тебе привет передавала и печенье, — ответил Марк, надевая шляпу. — Я купил нам два билета до Казани, надо срочно ехать к Марселю.

— Ты не гонишь пустышку, Марк? — спросил дьячок, помолчав с минуту, стараясь переварить услышаное.

— Фира, меня по пустому поводу Софочка из дому бы не отпустила, — без всякого куража, довольно растерянно сказал Марк.

— Ладно, жди здесь, я сейчас, — коротко бросил Порфирий Дормидонтович и отправился в небольшой флигель возле крестильного зала собирать вещи.

Они шли, крепко вцепившись друг в друга, по скользкой наледи давно не чищеного тротуара. Уличные фонари в небольшом проулке не горели. Однако это был практически прямой выход к Казанскому вокзалу.

— Надо было все-таки спуститься в метро, Марк, — ворчал дьячок. — Ты же собрал мелочишки на проезд, так что жмотиться-то было?

— С такими сумками? Да тут идти-то — пара кварталов, а деньги всегда… — начал было оправдываться Марк, но замолчал на полуслове, резко остановился, вглядываясь в темноту.