— Чем? — оживился Морис.

— Одна половина ее была из черепицы, а другая… Из какого-то странного материала, не знаю, как он называется. Вроде щепочек…

— Дранка? — подсказал журналист.

— Возможно. Отец, помню, очень гордился, что достал черепицы хотя бы на половину крыши. — Он посмотрел на нас и виновато добавил: — Всё такие мелочи вспоминаются.

— Ничего. Эта примета интересна. Она наверняка пригодится, — утешил его Морис. — Крыша пестрая, из разного материала — такое бросается в глаза и запоминается. Наверняка ее запомнили и ваши соседи.

— Только как их отыскать… — пробормотала я.

— Да, ты права: только как их отыскать… — повторил невесело Морис.

Морис пошел прогуляться — ему лучше думается на прогулках, а я прилегла отдохнуть. Но вернулся он подозрительно быстро и какой-то обескураженный.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего. Чудесно погулял.

— Скажи мне, в чем дело. Я же вижу тебя насквозь.

— Ты колдунья? — засмеялся он.

— Колдунья не колдунья, но тебя-то я хорошо знаю. Что случилось?

Он отнекивался, пытался перевести разговор, но я все-таки заставила его рассказать о том, что случилось на прогулке.

— Только поклянись, что никогда никому не расскажешь, — просил он. — Меня засмеют.

Случай был действительно весьма забавный и позорный для закаленного и опытного борца с жульничеством и суевериями.

— Гулял я по бульвару на набережной, — рассказал Морис. — Погода чудесная, солнышко, птицы поют, Настроение у меня постепенно улучшалось. И вдруг вижу старую цыганку. Пристает к редким прохожим, предлагая погадать. Подошла и ко мне. Я улыбнулся, покачал головой, но все-таки сунул руку в карман и дал ей какую-то монету — просто так, из человеколюбия и от хорошего настроения. Я вообще люблю этот бродячий веселый народ, происхождение которого до сих пор остается загадочным для ученых мужей.

Он замолчал, улыбаясь каким-то мыслям.

— Ну? И ты из человеколюбия согласился, чтобы она тебе погадала, эта симпатичная цыганка? Что же тебя ждет?

— Нет, гадать я, конечно, не стал. Это было бы смешно. Правда, она пыталась, но я сказал, что дал ей деньги просто так и ничего не хочу за них. Она даже удивилась…

— Еще бы!

— Если ты будешь издеваться, я не стану дальше рассказывать.

— Не буду, не буду.

— Тогда старуха, видно, тоже решила совершить добрый поступок и познакомила меня с колдуньей.

— С колдуньей?

— Да. Еще не старая и довольно красивая дама в пестром платке. «Это хороший человек, — представила ей меня старуха. — Он дал мне денег… — и добавила что-то еще на своем наречии. — А ты ее слушай, — сказала она мне. — Она настоящая колдунья, не сомневайся. Ее все у нас уважают…» — Морис покачал головой, засмеялся и продолжал: — Мне, конечно, стало любопытно, и я дал колдунье отвести меня в сторонку, за какой-то ларек. «Ты в самом деле колдунья?» — спросил я у нее. «Конечно. Не сомневайся. О чем ты хочешь, чтобы поколдовала?» Я, видимо, стоял с довольно глупым видом, потому что она стала подсказывать: «Любовь? Деньги? Здоровье? Ну, чего тебе нужно?» А я никак не мог решить, чего же мне в самом деле попросить у нечистой силы. Любовь? Но, кажется, пока я ею не обижен…

— Спасибо, — перебила я мужа. — Только не сглазь!

— Это еще что! — возмутился Морис. — Где ты нахваталась этих суеверий?! Моя жена!

— Ладно, ладно, сам тоже хорош: гадаешь у цыганок!

— Не гадаю, а познакомился с колдуньей. Просто показалось забавным…

— Какая разница. Тем более. Рассказывай дальше.

— «Хорошо, — сказал я ей, — поколдуй мне об успехе в делах». — «Пожалуйста. Дай какую-нибудь бумажку…» Она при этом весьма наглядно пошевелила пальцами. «Денег? Э нет. Я в это не верю…» — «Да не для этого! — перебила она меня. — Ты уже заплатил, я знаю. Для колдовства нужна бумажка. Если не веришь, запиши номер. Она будет цела, не бойся». Я достал рублевую бумажку и подал ей. Колдунья свернула из нее маленький кулечек, спрятала его в кулаке и начала что-то шептать. Я с любопытством наблюдал за нею… «Давай еще бумажку, — сказала она. — И повторяй за мной». Я снова полез в кошелек. Рублей больше не оказалось, только бумажка в три рубля. Я держал ее в руке и не решался отдать этой шустрой даме. «Чего ты боишься? — сказала она. — Цела будет. А не веришь — запиши номер». Она ловко выхватила деньги у меня и тоже спрятала в кулаке. Забавно, что эти глупые слова «запиши номер», которые она повторяла словно заклинание, действовали успокаивающе. «Да и чего мне опасаться? — подумал я. — Разве может ограбить среди бела дня на бульваре какая-то колдунья мужчину в расцвете сил и здоровья, к тому же прекрасно знакомого с изощренными и сложными фокусами всех времен и народов?»

— Разумеется.

— Она опять пробормотала какую-то тарабарщину. Потом трижды дунула на свой грязный кулак с зажатыми деньгами. «Дунь и ты три раза, — сказала она мне. — Ну!» Это было, конечно, глупо, но я дунул. Она разжала кулак и показала мне пустую ладонь. «А где же деньги?» — спросил я. Представляешь, какой был у меня глупый вид?

— Представляю, — ответила я и расхохоталась.

— Я чувствовал себя очень глупо, но все-таки не хотел остаться совсем в дураках и начал пугать ее милицией. «Слушай, милый, — сказала она. — Ну, придем мы в милицию. Ты все расскажешь. Все только смеяться будут. Ты сам дунул, верно? Сфотографируют тебя и повесят на стенку: „Не проходите мимо“. Тогда весь город смеяться будет…»

— И что же ты сделал?

— Попасть на эту фотовитрину, которые мы с тобой видели на улицах, было, конечно, мало приятно. К тому же чувство юмора и восхищения этой ловкачкой уже стали брать верх. Но я все-таки еще разок попытался пугнуть ее милицией и, кажется, далее возможными дипломатическими осложнениями…

— А она?

— Ну, тут она закричала на весь бульвар: «Ты же сам дунул! Что ты хочешь? Чтобы тебя записали на машинке и передали по радио? Тогда над тобой вся Россия, весь мир смеяться будут. Нет у меня никаких денег. На, обыщи!» — тут она начала весьма энергично и деловито расстегивать кофточку…