Ее большие глаза пронзительной голубизны с любопытством уставились на меня, ожидая, что я предложу еще.

Вот только умные мысли у меня закончились.

Затянувшуюся паузу прервал далекий крик.

Моя новая знакомая встрепенулась, бросила на меня взгляд и серой молнией ринулась прочь. Ни спасибо, ни до свидания. Впрочем, чего от них ожидать — дикие люди, времена и нравы.

Спустя мгновение, прервав череду моих раздумий о стратегии дальнейшего поведения, крик повторился, но уже немного левее. Словно отвечая ему, откуда-то из-за моей спины раздался грозный звериный рык, полный первобытной ярости, подстегиваемой голодом и охотничьим азартом. Какой-то из местных хищников вышел на охоту.

С перепуга я излишне резко обернулся, пытаясь увидеть опасность, и ноги мои скользнули по базальтовому щебню. Я взмахнул руками, пытаясь за что-нибудь уцепиться — напрасно, — и камнем покатился вниз, собирая богатый урожай синяков, ссадин, ушибов, порезов, а для полноты картины жирной точкой получив сотрясение мозга.

Опираясь одной рукой о валун, прервавший мой скоростной спуск, я второй схватился за голову, которая гудела точно колокол. Перед глазами кружила стая ярких светлячков. Но вот наконец их стало меньше, да и звон в ушах затих, оставив ватную приглушенность звуков.

Рык повторился значительно ближе и с противоположной стороны, но теперь он не был неожиданным, и я сумел погасить вспыхнувшую было панику. Вместе с частью самообладания вернулась способность мыслить и действовать.

Как любое существо, не наделенное острыми когтями или зубами и непробиваемой кожей, но зато обладающее в избытке инстинктом самосохранения, я избрал в качестве способа борьбы с опасностью бегство. Зарыться поглубже, залезть повыше или убежать подальше. Зарыться некуда, да я и не крот, бегать с детства плохо приучен, а лазать по деревьям — обезьянья привычка. Впрочем, если вспомнить Дарвина и современных психологов, добавивших к его учению утверждение, что от истоков мы ушли значительно меньше, чем считал основатель теории дарвинизма, то…

На стоящее рядом дерево залезть труда мне не составит — оно разлапистое и невысокое, но я не за яблоками собрался, в нашем деле чем труднее залезть, тем лучше.

Вздрагивая от каждого звука, ежесекундно ожидая удара мощной когтистой лапы, я кое-как взгромоздился на нижнюю ветку огромного доисторического дерева и стер с лица кровь и пот, заливавшие глаза. Пелена, застившая взор, прояснилась.

Прижав руку к кровоточащей ссадине на лбу, я ощутил жгучее покалывание, вызванное попаданием соли в открытую рану.

Рев раздался одновременно с двух сторон, совсем близко — метрах в десяти, и в треске раздвигаемого кустарника к подножию моего убежища вышли два похожих друг на друга зверя.

От разочарования я сплюнул на их грязные головы, чувствуя, как от злости и стыда начинает пылать лицо.

Но кто же мог предположить, что этот грозный рык может исторгнуть глотка такого ничтожества? До той поры я наивно полагал, что дворняжки появились сравнительно недавно — одновременно с возникновением городских свалок. Ошибочка вышла.

Ростом с пуделя, со свалявшейся шерстью, по внешнему виду напоминавшей коврик у входа в общественную уборную, местные презренные падальщики органично смотрелись бы у мусорного бака с зажатыми между лап хвостами и испуганными глазами.

Заметив меня, «охотники» подняли такой визг, что стало больно ушам. Недолго думая я выдернул из переплетения листьев сухую обломанную ветку и бросил ее вниз.

Подтвердив мое предположение об их родстве с дворняжками, звери, скуля, бросились прочь. А рычали-то, рычали…

Уняв нервную дрожь, я начал подумывать о том, что было бы неплохо слезть с дерева. Но видимой возможности осуществить это, не изображая из себя Икара в последние десять секунд полета, не наблюдалось. Уж больно толст и гладок был ствол дерева, на который меня загнал страх. И как я только умудрился взгромоздиться на него?

Нет в жизни справедливости — где-то вызывают службу спасения, чтобы снять с дерева кота, а тут человек сидит, как попугай на жердочке, и никто не спешит лестницу принести… Придется самому выкручиваться. Сейчас сдвинусь к концу ветки, она прогнется под моим весом, и можно будет попробовать спрыгнуть на землю — вон на те кочки.

— У-у-ааа!

И кого несет на этот раз?

Сверкая голым задом, размахивая зажатым в руке дрыном и напролом ломясь сквозь заросли кустарника, мимо пробежал первобытный человек. Классического образца неандерталец, точно такой изображен в учебнике истории. Массивный торс, покрытый густыми бурыми волосами, кривые короткие ноги, руки ниже колен и голова, словно кусок глины, над которой скульптор остановился на минутку, стараясь наметить общую форму, и бросил это неблагодарное занятие, предпочтя работу с более послушным материалом. Мощные надбровные дуги, глубоко посаженные глазки, квадратная челюсть, выдающаяся далеко вперед, отчего создавалось впечатление постоянного оскала на и без того довольно угрюмом лице.