перспектива переворачивается, и радиус «возврата» переходит в радиус «порождения» и наоборот. Этот параллелизм метафизически необходим, т. к. на перспективу «внутрипериферийную» всегда накладывается перспектива «полярная», образуя тот комплекс сочетания континуального (непрерывного) — чистая периферия — и дисконтинуального (прерывного) — свойство полюса, который характеризует большинство метафизических и все онтологические уровни.

Континуальное — это имманентное, взятое в самом себе, вне какой-либо связи с трансцендентным истоком. Поэтому наиболее абсолютной непрерывностью в рамках онтологии обладает пракрити, природа. Это подчеркнуто и в самом термине «гуна», характеризующем эту универсальную природу, т. к. санскритское «гуна» дословно означает «натяжение», и иногда Веданта рассматривает все три мира трибхуваны (универсальной проявленности) как три степени натяжения одной и той же нити или ткани: тамас (и мир бхур) — предельно тугое натяжение, раджас (мир бхувас) — ослабленное натяжение, и, наконец, саттва (мир свар) — полное отсутствие инерциального сопротивления субстанции, незакрепленная и ничем не связанная нить (к этому, кстати, относится и евангельское высказывание — "Дух Божий веет, где хочет"). Но во всем этом важно подчеркнуть непрерывность трех миров по отношению друг к другу, что и делает возможным их претворение один в другой (конверсию), о которой Пураны говорят: "И превратил творец тамас в раджас, а раджас в саттву". [47] Мы можем охарактеризовать природную непрерывность как свойство «внутрипериферийной» перспективы, т. к. природа-пракрити и есть в онтологии периферия по преимуществу. Это свойство континуальности особенно детально подчеркивалось египетской, а позднее герметической традицией, основывавшей на нем фундаментальные практики внутриприродных превращений — трансубстанциаций. Не даром основная задача алхимии формулируется следующим образом: "Сделать фиксированное летучим, а летучее фиксированным", т. е. за счет периферийной гомогенности природы превратить "худшее в лучшее", "свинец в золото" и т. д.

С другой стороны, прерывность — это свойство центра, точки. Именно благодаря ей в онтологии утверждается превосходство трансцендентного. Прерывность показывает несамодостаточность проявленного, его ограниченность. Она негативным образом открывает иное по отношению к данному, т. к. в этой прерывности, в разрыве однородного плана выявляется влияние качественно потустороннего. Поэтому дисконтинуальность есть отражение полярной перспективы, т. е. сугубо метафизической и не периферийной. Если "natura non facet saltus" сама по себе, как говорили схоласты, то под влиянием своего трансцендентного истока она вынуждена "facere saltus volens nolens". И поэтому в реальности окружность никогда не замыкается сама на себя, а переходит в некоторой точке в типологически подобную, но не тождественную ей окружность, образуя пространственную спираль, чья плоскостная проекция может породить впечатление замкнутости. Эта идея необходимой прерывности онтологических уровней, свойственной им в силу "трансцендентного влияния", а не сама по себе, ясно выражена в таком варианте нашего символа (или):

(или

). Здесь особенно подчеркивается идея разрыва, наличествующего между последней точкой деградировавшей периферии и лучом «возврата», служащего одновременно лучом нового «порождения». Эта прерывность подчеркивает, что сущность возврата периферии к центру состоит в ее полном прекращении быть периферией, т. е. в ее снятии.

Таким образом, в нашем символе, или в его варианте — синтезированы идеи всякого развития как полярного, так и периферийного, что делает этот символ одним из наиболее фундаментальных в Традиции.

Постепенно простота и этого символа усложняется. Возможность расположить его вертикально и горизонтально порождает два знака и

, наложение которых друг на друга + =

дает так называемый "кельтский крест". Далее мы можем продолжать усложнять эту фигуру, вращая "кельтский крест" вокруг его центра,

,

и т. д. Но можем, напротив, брать отдельные его элементы в различных сочетаниях

без, или

, или, или и далее

, и т. д. В принципе, и количественное усложнение и дробление на составляющие элементы — это два параллельных и однородных действия, не противоположных, а, напротив, взаимосвязанных и одинаковым образом уводящих от изначальной метафизической простоты и единства первосимвола.

Из этих усложненных элементов складываются все существующие предметы, а наиболее парадигматические их комбинации составляют то, что индуизм называет «янтра», "священная идеограмма", одной из наиболее известных форм которой является традиционный алфавит и способ написания цифр.

Традиционное сознание видит символы повсюду: солнце — круг, ствол дерева — радиус, свод неба — разомкнутая дуга, полярная звезда — точка и т. д. В некотором смысле, это сознание «читает» природу как священную книгу, буквы-символы которой, однако, надо вырвать из мрака и хаоса материальных усложненных оболочек, затемняющих их абсолютную ясность и иероглифичность. [48]

Но символическое отношение распространяется и на другие сферы, нежели сфера зрительных образов. Та же логика характерна и для звукового символизма, а также для символизма запаха, вкуса, ощущения и т. д. Все частные модальности восприятия являются лишь спецификациями единства формы восприятия — манаса, для плотного мира, виджнаны — для тонкого, буддхи — для небесного мира причин и т. д. И это происхождение всех видов символизма из единого истока, полюса также является символом, но уже символом метафизическим — универсальной гармонией, которая символизирует собой абсолютное совершенство иного, запредельного принципа.

Для того, что полнее показать универсальность первосимвола, о котором речь шла выше, разберем несколько его форм, составляющих наиболее изначальные иероглифы Традиции.

В самом строгом смысле символ

[49] или "кельтский крест" как развитие символа

следует соотнести со средним миром (бхувас), в котором наличествуют и периферийные и полярные элементы в более или менее равновесном состоянии, тогда как в двух других мирах преобладает либо полярность (свар), либо периферийность (бхур). Эта идея позволяет нам понять содержание многих священных текстов, в которых речь идет обо всем, связанном с колесами и близкими им образами — колесницами, дисками, кругами, лабиринтами и т. д. Как правило, они относятся именно к среднему, тонкому миру и описывают его различные аспекты. Часто сюжеты колеса связаны также с темой огня, огненности — колесница Агни, огненная колесница пророка Илии и т. д., что прекрасно согласуется с определением тонкого мира как огненного, светового, как состояния «теджаса», согласно йогической теории, "огненного состояния". Отсюда связь созвездия Большой Медведицы (часто называемой «колесницей» в древних астрономических традициях) с огненным началом в египетской, а позднее герметической астрологии. Кроме того, существует тесная связь между этим тонким уровнем и самой жизнью: яйцо Брахмы — центр колеса — называется также «дживагана», т. е. "жизненный синтез", т. к., согласно индуистской традиции, там сосредоточиваются зародыши ("пинда") индивидуальных жизней, индивидуальных душ, а само яйцо Брахмы часто носит имя золотого зародыша ("хиранья гарбха"). Здесь можно вспомнить и форму иудейского эзотеризма, называемого меркаба-гнозис, т. е., дословно, "гнозис колесницы", а также мир колес (офаним) из видения Иезекииля, а кроме того, малую и большую колесницу (хинаяна и махаяна) буддистского учения. Все эти сюжеты логически связаны между собой, и к ним же следует отнести тематику "восхождения на небеса в теле", которая также является ярким образом всепобеждающей огненной жизни в царстве атмосферы. Библейский Енох, о котором говорится, что "Бог взял его", прожил 365 лет на земле, тогда как Брахма в индуистском мифе сидел внутри яйца 365 дней. И тот и другой сюжет имеет прямое отношение к нашему символу круга или колеса, в данном случае отождествляемому с полнотой всего года или всего цикла, т. е. с полнотой всей жизни, всегда превосходящей любую из своих частей. В герметическом символизме знак относится к растительному «царству» — среднему между минеральным и животным, и его зеленый цвет есть цвет жизни по преимуществу. И сама герметическая традиция, в основном исследующая именно средний мир (атмосферу), считает своей центральной священной заповедью "Изумрудную Скрижаль" Гермеса Трисмегиста, а цвет изумруда зеленый. Сам Гермес как греческий "бог"-посланник также соотносится со средним миром, расположенном между землей людей и небом «богов»; поэтому Гермес носит имя «Психопомп», т. е. "водитель душ".

Итак, символ более всего характеризует средний мир. В этом случае мы можем представить мир неба (свар) как «свободный» (пускай и относительно) от периферии, т. е. как крест. Четыре луча, скрещиваясь, намечают точку центра, полюс, а периферия, к которой тянутся лучи, здесь отсутствуют. Этот знак креста может называться в традиции также "4 реки рая". На этом фундаментальном символе креста основываются многие догматические и ритуальные принципы христианской традиции, и сам этот символ стал священным синонимом христианства — синтезом учения об истинном бессмертии через Слово Божье. Символизм креста в христианстве очень развит. Крест, на котором был распят Спаситель, отождествляется с новым обретением Древа Жизни, параллельно тому, как Голгофа для христиан есть новообретенный рай. Там, где христианство сохранило свое метафизическое измерение (т. е. в Православии и в некоторых иных восточных церквях), наличествует, как правило, развитое, сверхисторическое и сотериологическое учение о кресте, резко контрастирующее с католической антиметафизической редукцией этого центрального христианского символа к историческому орудию позорной казни и к моралистически понятой аллегории страдания.