Шрифт:
Гедеонов, присев, хихикнул в нос. Подмигнул Феофану, строго молчащему в углу.
— На что им земля?.. Три аршина достаточно, чтоб закопать, когда повесят… Вот, меня ругают, душегуб, то да се… А я справедливость люблю… В тебе горит… священный, так сказать, огонь?.. Ну, так нужно потушить его, мать бы… Чтоб все равны были!..
В сумеречной, странной тишине подступали к нему мужики вплоть, тряся бородами.
— Молчи-и… душегуб окаянный… Головоруб… А то прикончим… Нехай тады нас вешают… Али голову отрубают…
— Не… подсту-пать!.. — хрипел, точно зверь, Гедеонов, выхватывая шашку.
Молчаливо и грозно толпа ринулась на него стеной. Но, сгибаясь, словно гад, бросился Гедеонов клубком. в слюдяное, ветхое окно. Шмыгнул за хибаркой в ельник. Загрохотал по отвесным каменьям под обрыв.
— А-сп-и-д!.. — смятенно гудела толпа вслед. В тесной глубокой расщелине, забившись в колючий глухой терновник, лежал Гедеонов, грудью к земле, не дыша.
Над ним вещие проносились голоса судной ночи…
XII
В ночи шелесты и запахи цветов и трав, шумы и всплески волн перемешивались с синим светом и чарами сумрака.
Златокрылая выплывала ладья с белыми ангелами. Сладко и нежно сыпались, словно жемчуга, светлые искры струн…
Пели ангелы. А из священных рощ с зажженными свечами выходили сыны земли: чистые сердцем, песнопевцы-поэты, труженики-пахари.
На лазурных волнах качалась, словно лебедь, златокрылая ладья. Ангелы сплетались с хороводами. Сады заливал нежный голубо-алый свет…
В тесной же, черной расщелине маялся Гедеонов. Прятал от света лицо. Скрежетал зубами.
Зависть лютая жгла. Не было сил изничтожить сынов земли. Непонятны и далеки были любовь, красота… но если б и понятны они были Гедеонову — сердце его не обрадовалось бы чуждой, не им добытой красоте. Оттого-то его и берет нескончаемая, гложущая зависть и жуть…
Только сничтожив чистых сердцем, и с ними — красоту, любовь, свет, утолишь зависть… Но нет сил!
А песни расцветали незримыми белыми цветами…
Сладкой плыли голубой волной. Переплескивались с листвою сада…
Отверзалась горняя. И алые распускались за лазурным заливом цветы, цветы земли. И белокрылые ангелы собирали их к пресветлому Престолу…
От усыпанного цветами и обрызганного росами берега шла до Престола лестница Света. Над лазурным тихим заливом, словно светлые стрелы солнца, подымались и опускались херувимы — словно светлые стрелы солнца…
Качаясь и кропя росой, сплошным пел, темным шумом величественную светлую песнь лес. Перед лестницей света, замирая в священном трепете, смыкались хороводы…
Крутогоров, в белых льняных одеждах, грозно-исступленный, молнийный, взойдя на лестницу Света, обнажил свое, опаленное черным огнем, сердце. Кликнул над цветным долом клич:
— Братья! От исхода» земли не знал человек огня жизни… Даже Единородный Сын Божий не был огненным, но — холодным… А как жаждал Он Огня!.. Братья!.. Огонь низвел я на землю. Небо и землю слил в солнце Града… Горите! Цветите!
Жуток и страшен был лик Крутогорова, сына Солнца, искаженный нечеловеческой пыткой огня. А отвержейный, расширенный взор иным горел, потусторонним светом.
— И ненавидьте, братья мои, чтобы любить!.. — гремел он над цветным домом. — Не у вас ли землю отняли — родимую мать?.. И душат — не вас ли?.. Братья! Нет любви без ненависти!.. К гневу зову я вас!.. Вставайте! Се, творю суд: двуногим зверям с их логовищем — городом — смерть! Приблизился час… Ко мне, грозы и бури!.. Ко мне, огонь!..
— Сме-рть!.. — протяжно и глухо грохотали толпы мужиков.
— Клянитесь!.. Клянитесь, что отымете у двуногих землю — родимую мать! — взывал Крутогоров. — Поклянитесь, что заживете жизнью свободной и светлой.
Гремели жутко и веще толпы, подняв тысячи рук:
— Кляне-мся!.. Сме-рть кровопийцам… Клянемся:
отымем!.. Близок час. Восстанем за свободу!.. За землю и волю!..
Согнувшись, словно служило, люто крутил головой в терновнике Гедеонов. В сердце его лютая была тьма. И гложущая зависть, и смрад. Не изничтожить чистых сердцем. Не осквернить непонятной красоты и любви. Не загасить света… Осторожно, на цыпочках, кривыми путаясь в колком терновнике тряскими ногами, заковылял он в глубь расщелины — чтоб не увидели его да не подумали, будто красотой пленился и он.