За красными последними листьями падали медленно голубые снега, чистые и светлые, словно алмазы.

В лесных оврагах синие плавали призрачные туманы. Все, что ни жило — глубокая охватывала дрема. В снежной мгле далекие тонули горы, белые хаты. Заступало ранозимье. Росли сугробы.

Шел вечер. С поля метель вставала седым маревом и плыла на леса, на деревни…

В мутном снежном дыму путались пробиравшиеся к селу оборванные мерзляки-нищие. Топли в сугробах, лязгая зубами.

В кучке хромоногих горбатых старух босая, закутанная в рогожку, в рваной куцынке, билась Мария люто. Черные, перебитые вьюгой,

измоченные и обмерзшие, спутывались на висках твердыми узлами кольца волос. За воротник куцынки острый сыпался, как яд, снег и, тая, стекал по голой спине и груди огненно-холодными отеками, Но смуглое, облепленное снегом лицо горело, как огонь. Острый, едкий снежный огонь жег и все худое, хрупкое тело кликуши. А она, об острые спотыкаясь мерзлые глыбы пахоты и голыми костенеющими ногами меся сугробы, — смеялась. За пазухой у нее копошились мокрые птички. Щекотали лапками грудь. А окровавленный зверек прижимал рыльце к открытой шее…

— Отогрелись, — дрожа всем телом и стуча люто зубами, пришептывала кликуша. — Отжили!.. зверьки мои вы…

Подстреленного, истекшего кровью зверька — зайчика нашла Мария в колючем терновнике. А замерзших чечёток подобрала на дороге.

— Забуровила, дешева крутня, черт… — чертыхались и скрежетали зубами слепцы со старухами-хромоножками, ползая на четвереньках по шишакам. — Хучь бы шалаш где, али стох… А то замерзнешь — как раз черту на корыто!..

Мутные лунели за пологом, в темной стенке хвои, огни. Нищие, спотыкаясь и падая, полузамерзшие, ползли по сугробам на село.

А кликуша, добравшись до землянки, в грязный соломенный постелень, загораживавший дверь, уткнулась завьюженною кудрявою головою… В темноте какие-то хари схватили ее за руки. Поволокли в землянку.

— Я сама пойду… Оглоеды!.. Отвяжитесь!.. — рванулась Мария, — Я по мукам хожу — чего мне бояться?

Прижалась к лутке. Гордую опустила голову тяжко. И вороненые кольца волос ее, рассыпав снег, закачались над пылавшим, словно пожар, лицом. Вывернувшийся из-под куцынки зверек прыгнул под ноги харе. Шевельнул усами. Дернул раненой лапкой и затих. А раскрылестевшиеся птички под лавку поползли.

— Эй!.. — гаркнул из угла Андрон. — Пропустить ее!.. Сердито тряхнул бородой. Бросил как будто сурово, но в сердце — нежно:

— Небойсь… Мария! Входи.

Вошла в курившую навозом, грязную и мокрую землянку кликуша. Повернула голову к божнице и окаменела. На нее, острой крутя рыжей головой и виляя узкими раскосыми глазами, глядел Вячеслав.

— По-стой… энто… чья энто такая? Уж не Людмила ль Поликарповна?..

— Нет, Марья… Ну, а… Людмилу будем спасат?.. А?.. — загудел Андрон, тяжелыми ворочая, мутными, осовелыми от ада глазами. — Говори… А Марью не тронь… Эта — спасена… Садись, Марья! — сиял водовоз. — Придет Стеша — слюбитесь с нею…

За печкой больная догорающая Власьиха билась в навозе, покрытая гнойными струпьями, мокрицами и червями. Шепотом звала Марию из-под мусора. А Мария, ощерившись, жуткий ловила голос чернеца, извивавшегося под божницей и как-то извнутри блеявшего:

— Дух живет, где хощет… Облаву!.. С энтими молодцами, да дремать?.. Ать?.. Это дело мое… я за все отвечаю!.. Человеки просили с Людой штоб познакомить… Ой! Наделаем мы делов!.. Эй, молодцы!.. Энту ночь Людмила будет у отца своево Поликарпа… Выжег себе глаза который… Ну! За Людмилой!.. Спасать надо.

Крутнул головой. Сучьи кинул глаза свои на Марию. Буркнул вкрадчиво, тонкую вытянув, длинную шею.

— И Марию спасать… Гм…

— Погибели мне — не спасенья!.. — ощерилась вдруг та. — Да вы, гады, и погубить-то по-людски не погубите… А так… убьете только…

— Я же, понимаешь, за тебя… — съежился Вячеслав. — Я — демократ… И тебя возьмем с собою… в битву… то есть.

О порог грохнулась, закатилась Мария. Как раненый и истравленный зверь, что дергал под лавкой размелюзженной лапой, замерла. Смуглое, опаленное лицо ее под черными, отливающими вороненым серебром кольцами застыло. В глазах огненные круги пошли… Не выдержала — зазвягала по-собачьи, закукарекала, тошно и мутно прислушиваясь, как загудели бури и земля поплыла зыбкой волной…

Опомнившись, открыла глаза кликуша. Отовсюду скуластые обхаживали ее хари. Чернец жадно трогал ее обросшими рыжим волосом руками. Вилял зрачком:

— А отец-то твой где?.. Ать?..

— Ох… Какой… отец?.. — больно и пугливо охнула Мария. — Ага!.. Вот чего вы сюда приструнули… Так лучше ж я замерзну в снегу!.. Пустите!.. Оглоеды!..

Изгибаясь, проскочила сквозь толпу. Скрылась за дверью… белкой закружилась в снежном дыму леса…

Медленно водил Андрон тяжелыми серыми глазами. Гудел на Вячеслава едко водовоз: