Вот и сейчас Шимса испытывал приятное возбуждение: ведь после создания ПУПИКа он попал сюда впервые. Он не сомневался, что и на этот раз среди сотрудников училища-побратима или персонала турбазы найдется черноволосая красотка, которая охотно сдастся ему в плен. Ему казалось, что с каждой минутой он возносится все выше и выше над сверкающими вершинами гор, и, преисполненный чудесного настроения, он повернулся к той, которая делила с ним кресло, похожее на стального лебедя.

— Ну что, Тахеци, — сказал он, — красиво?

Лизинка затеяла новую игру. Когда мимо нее проезжала голубая кабинка, очко получала Лиз. Когда ехала красная, она заносила ее на счет Инки. Когда зеленая, очко прибавлялось той, у кого в этот момент их было меньше. Лиз вела с минимальным перевесом 15:14, и Лизинке приходилось быть внимательной, чтобы не ошибиться.

Доцент видел, что девушка шевелит губами, но ничего не слышал и, приписав это перепаду давления, с силой растер уши.

— Что вы сказали, Тахеци? — спросил он.

Теперь впереди была Инка 16:15, и Лизинка сосредоточилась, как только могла, чтобы не обидеть ни ту, ни другую.

Сообразив, что металлический скрежет каната он все-таки слышит, Шимса понял, что дело вовсе не в его слухе. Он не подозревал, что девушка ведет про себя счет, и ему вдруг пришло в голову, что она молится. В неземном просторе над убегающими шпилями заснеженных елей хрупкое создание рядом с ним, сжимающее в сложенных руках вязаную шапочку, из-под которой на ветру развевались золотые волосы, больше всего походило на святую, возносящуюся на небеса.

Когда он впервые увидел ее в квартире Тахеци, она и в самом деле напомнила ему картину, написанную маслом, а живопись оставляла его равнодушным. Нянечки, воспитатели и командиры водили его по тропинкам, которые обходили стороной край искусства и чувств, словно лепрозорий. Эстет Влк и его жена вошли в его жизнь слишком поздно, чтобы он мог наверстать упущенное. Кроме того, у Лизинки не было ни тяжелых грудей, ни чувственных губ, а главное, порочного цвета волос — цвета 9 ночи, и она не могла заинтересовать его как женщина. Впрочем, он высоко ценил ее как ученицу после вступительного теста — тогда она обработала карпа двумя ударами, а курицу одним взмахом ножа. Этой серьезной, утонченной девушке и учебный материал давался настолько легко, что она в скором времени превзошла всех ребят, кроме Альберта. К ее замкнутости они с Влком вскоре привыкли; им было достаточно того, что на практических занятиях она стабильно показывала наилучшие результаты. Недостаток сил она возмещала ловкостью и в каждое свое действие вкладывала чувство, присущее только женщинам. Лишь однажды он видел, как она проявила нерешительность, и тогда ему впервые стала понятна ее…

13 декабря после обеда он вел "сдавливание яичек" и в конце урока приступил к наглядному показу. Обычно тот, кто изображал клиента, и тот, кто практиковался, постоянно менялись местами, чтобы распределение ролей не отнимало каждый раз много времени. В тот день проводить Акцию выпало Лизинке, а клиента «играл» Шимон. У Шимсы горели все сроки. По плану на органы маловато времени отведено, размышлял он, на следующий год придется добавить на них часов — скажем, за счет прижигания сосков сигаретой, которое пошло как по маслу. Для быстроты он велел подготовить Шимона, а сам в это время заканчивал объяснение у доски. Привязать Шимона кожаными ремнями к креслу, которое училище выпросило у тюремного гинеколога, было делом техники, и близнецы работали, одновременно слушая Шимсу. Получилось так, что Лизинка, подойдя к Шимону с яйцедавкой в руке — это изобретение, которое Шимса сделал еще в молодые годы, было столь совершенным, что, несмотря на технический прогресс, сохранилось up to date, [42] — остановилась в нерешительности.

— Ну что же вы, Тахеци, — сказал Шимса раздраженно, так как до звонка оставалось меньше десяти минут, — наколите ему орешков!

За время обучения ребята должны были освоить и профессиональный жаргон. Все учебное оборудование, отрегулированное определенным образом, было не более опасным, чем бутафорские шпаги. Яйцедавка хотя и неприятно, но лишь слегка сдавливала плоть, после чего срабатывал блокирующий механизм.

Лизинка не двигалась с места, и Шимса лишь сейчас заметил, что Шимон стоит в зеленых тренировочных штанах, из которых вылезал белый рыхлый живот; о штанах начисто забыли, потому что до сих пор на практических занятиях не опускались ниже пояса. Шимса. не мог терять времени.

— А ну-ка, мастер, — приказал он Альберту, снимая со стенда острый нож для сдирания кожи, который у них по старинке назывался кожевиком, — стащите-ка с него эти панталоны, пусть купит себе что-нибудь поизящнее.

Ловким взмахом ножа Альберт перерезал резинку и оголил пах Шимона: под комично маленькой пипиской висела безобразно большая мошонка. Класс грохнул от хохота. Не смеялись только Лизинка и Рихард.

— Мал золотник, да дорог! — воскликнул Шимса, знавший, что хорошая шутка учебе не помеха, даже наоборот. — Вряд ли у кого из вас найдется лучшее пособие для практических занятий, чем у нашего Гуса. Ну, Тахеци, на сцену!

Шимон дружески подмигнул ей, закрыл глаза и по своему обыкновению засопел. Но Лизинка колебалась. "Что такое? — мысленно удивился Шимса. — Неужели девочка была невнимательна?" Три с половиной месяца он беспрестанно хвалил ее, но чутье педагога подсказывало: настал подходящий случай ее отчитать, чтобы успехи не вскружили ей голову. Он уже открыл было рот, но вдруг увидел Лизинкины глаза и прочел в них не робость, а удивление. Шимса закрыл рот — и про себя заорал: "Идиот!.."

Он понял, что его ученица впервые в жизни увидела главные органы мужчины.

Разумеется, Шимса с честью вышел из этой ситуации. Он сделал вид, что обнаружил поломку в блокирующем механизме яйцедавки, и закончил урок шутливым замечанием: не могут же они изувечить Шимону ту самую часть тела, которая будет ему нужна больше всего, — хотя бы для того, чтобы поиграть в бильярд, прибавил он под общий хохот, пряча за нарочитой грубостью свое смущение. Он весьма кстати протянул Лизинке мандарин, полученный им в обед. Каково же было его удивление, когда Лизинка раздавила его с такой силой, что сок брызнул в разные стороны. Блокировка действительно отказала. От увечья Шимона спасло лишь чудо. Чудо? Шимса взглянул на девушку, сидящую рядом с ним. Ее губы все время шевелились, а глаза следили за ненадежным канатом, опускавшимся им навстречу, словно считывая с него тайное послание. Он и сейчас не видел в ней женщину, но и ученицей она ему уже не казалась. Кто же она, в конце концов? Что происходит в ее душе? И почему она вдруг его так заинтересовала?