В темноте загудел моторчик, занавес отъехал в сторону, открывая экран, из проекционной кабины ударил луч света. Влк испытывал приятное возбуждение, к тому же виски уже начало действовать на нервные центры, и он почувствовал, как разочарованность последних месяцев уступает место неясным надеждам. В этом зале они просмотрели уже не один PF — сокращение, используемое многими европейцами в новогодних открытках вместо длинного „pour feliciter", [21] обозначало для них „the penologic films“ — фильмы о казнях. Имевший доступ к архивам Доктор демонстрировал своим друзьям все, что могло пригодиться им в практике или обогатить теоретические познания. Ленты были весьма неравноценными с точки зрения как операторской работы, так и самого предмета, которому они были посвящены. За камерой стояли в основном любители, к тому же производившие съемку тайно — из портфеля или через пуговичную петлю, так что кадры часто были слишком темными или слишком светлыми, нерезкими и, естественно, немыми. Старый китайский или японский фильм, где обнаженный по пояс человек с косичкой ловко рубит головы каким-то воинам или кули, которых ему, словно бревна, подкладывают на деревянные козлы, был снят вообще рапидом, и люди в кадре двигались с такой скоростью, что, желая поразвлечься, они прокручивали его несколько раз, как комедию.

Понятно, куда более грустно было видеть любителей и перед камерой. Разве можно забыть кадры из Конго, на которых какой-то растяпа отрезает головы своим землякам с недопустимой небрежностью, да еще вдобавок щербатой пилой, совершенно не заботясь о внешнем виде подручных палача; в тот момент Влк понял, что и в этой сфере развивающимся странам необходима помощь. Так что, несмотря на неодинаковый уровень лент, такие просмотры были чрезвычайно полезны. Они восхищались чистой, точной, пожалуй, даже слишком педантичной работой коллег-союзников в лентах с пометкой TS/NT (Top secret — Nuremberg trial [22] ); им, например, понадобился изрядный глоток, чтобы запить „творчество“ анонимного халтурщика по ту сторону Пиренеев: с глупой улыбкой стоя за спиной своего клиента, вдобавок обнаженного, он, желая подольше покрасоваться перед камерой, закручивал винт гарроты по миллиметрам, отчего у клиента язык болтался уже на самом животе, словно галстук. Они были свидетелями вызвавшей весьма широкий резонанс электрокуции Эллис Феррис, которая продержалась до 25 000 вольт, после чего внезапно превратилась в негритянку, и знаменитую публичную странгуляцию немецкого приматора Праги Пфицнера, во время которой тысячи чехов сажали на плечи детей, чтобы те своими глазами могли видеть возрождение гуманизма. И сейчас Влк с Шимсой с интересом ждали, чем удивит их покровитель на этот раз.

На экране появилась заставка DIE DEUTSCHE WOCHENSCHAU. [23]

— Это, — сказал Доктор, и в его голосе слышалась гордость первооткрывателя, — немая копия, что неуменьшает ее огромной ценности. Вероятно, оригинал сопровождается комментарием имперского интенданта по делам кинематографии рейха Ганса Хинкеля, который распорядился о съемках этой ленты по приказу самого фюрера.

Титры сменились изображением столика, на котором стояли бутылка коньяка и несколько бокалов.

— Время действия, — продолжал Доктор, и в его голосе слышалось оживление страстного рассказчика, — август 1944 года, место действия — на первый взгляд, кабинет в уютном баре или, — продолжал Доктор, когда вместо столика на экране появился потолочный рельс с передвижными крюками, — участок цеха на мясокомбинате, на самом же деле — центральная Точка берлинской тюрьмы Плетцензее.

Вместо крюков на экране возникло изображение небольшой двери, из которой вышли несколько человек — в мантиях, военных мундирах и в штатском; остановившись перед камерой, каждый вскинул правую руку и что-то крикнул.

— Хайль Гитлер! — воскликнул вместе с ними Доктор, как бы озвучивая фильм; они налили коньяку, подняли перед камерой бокалы и, щелкнув каблуками, осушили их до дна. — Что еще могут воскликнуть избранные, которым выпала честь поставить точку в истории с покушением 20 июля, — тем более если они знают, что в тот же вечер в своем кинозале фюрер по достоинству оценит их работу. Ведь именно ему принадлежала творческая идея, которую он — откройте „Ein Drama des Gewissens", [24] Библиотека Гердера, тетрадь номер 96 — выразил в своем приказе палачу: „Я хочу, чтобы они висели, как свиньи!“

В этот момент люди на экране обернулись. Проворный объектив камеры, успев повернуться к двери, запечатлел голого человека средних лет, руки которого были привязаны проволокой к телу; подгоняемый конвоем, с трудом передвигая ногами, он появился на пороге.

— Отсутствие комментария, — продолжал Доктор уже деловито, — к сожалению, не позволяет нам узнать имя этого героя, — говорил Доктор, имея в виду человека в штатском, который применил к осужденному классный прием, — сразу видна рука мастера, — однако такое исполнение и есть лучший памятник ему — памятник прочнее бронзового.

Влк и Шимса с первых же метров пленки и сами поняли, что имеют честь видеть настоящего мастера, с которым им не слишком хотелось бы конкурировать. Как заправский фокусник, он связал на концах пеньковой веревки две петли — подвеску и удавку, — подобно дирижеру, скомандовал двум ассистентам, чтобы те поставили Единицу на табурет и закрепили петли одновременно на первом крюке и на шее; наконец, подобно скульптору, он начал лепить его посмертную маску: с аптекарской точностью миллиметр за миллиметром опускал сиденье табурета так, чтобы веревка по граммам принимала на себя вес тела, и обнаженный клиент продемонстрировал восхищенному зрителю все стадии от „А“ до „Я“, включая соответствующие физиологические реакции, которые позволили даже неопытному глазу точно определить момент смерти. Потом исполнитель уперся в обработанного и вместе с крюком толкнул его по рельсе в противоположный конец помещения. Затем выпил рюмку коньяка, поднесенную младшим ассистентом, и собрал губы в трубочку (при этом Доктор, как бы озвучивая фильм, свистнул); а в дверь уже вталкивали обнаженного Двойку. С интуицией тележурналиста, знающего, когда надо что-то подсказать зрителю, а когда — оставить кадр без пояснений, Доктор перестал комментировать; дальнейшее зрелище, снятое с завораживающей подробностью, сопровождалось лишь шумом кинопроектора. Влк и Шимса, которым самим когда-то приходилось пару раз обслуживать по десятку клиентов, не могли не снять шляпу перед мастерством этого трио. С неиссякаемым юмором — какая жалость, что отсутствие звука не позволяло им по достоинству оценить шутки, веселившие всех присутствующих, — мастер старался, чтобы физиономии повешенных (объектив медленно переходил от одной к другой) отражали все стадии удушения. В прощальном салюте жизни один за другим вздымался пенис за пенисом, а когда он опадал, возвещая о смертельном исходе, клиент, словно вагонетка, отправлялся по рельсе, пока не упирался в предшественника. Каждый номер завершался рюмкой коньяка, что не влияло на качество исполнения — оно не становилось ни медленнее, ни небрежнее предыдущего. Стоит ли удивляться, что не только Влк с Шимсой, но и Доктор, уже видевший этот фильм, пережили то же, что испытывают слушатели поистине великолепного концерта: им казалось, он еще длится, хотя финальный кадр с восемью висящими кусками человеческого мяса (ассистенты сразу же повернули их к камере боком, чтобы те не показывали фюреру вывалившиеся языки и тем более обгаженные зады) уже давно исчез и перед ними мерцала белизна экрана.

— Восемь, — наконец сказал Доктор, поднося к их глазам циферблат наручного секундомера, — странгуляций, и все уместились на одной кассете! Уже одно это служит доказательством, что каждый номер длился в среднем не тридцать минут, как можно было бы предположить, а тридцать секунд. На самом деле в основе этого шоу лежит продолжительная и грубая процедура забоя скота, поэтому slowhanging [25] можно рассматривать как смелую пьесу, а все непристойности — как неотъемлемую ее часть. Этот человек переживал за своих клиентов, как когда-то ваш любимец Мыдларж. Раз его имя скрыто от нас в архивах, то он, подобно великим художникам, заслужил право войти в учебники в качестве Неизвестного, — поспешно закончил Доктор, когда на экране уже появилась заставка „I. R. Т. С“, — мастера. Но воздержимся пока от комментариев, ибо телевизионный репортаж из Багдада можно назвать ужасающей противоположностью первой ленты.