Шрифт:
Ухаживания Мирослава сильно отличались от ухаживаний Любиного кадета-подводника или многочисленных Тамилиных пассий.
Цветочно-конфетную фазу они вообще проскочили.
За четыре с половиной года знакомства Мирослав Воздвиженский подарил Тане цветы всего один раз. Если позволено будет отнести к цветам кактус с необитаемой планеты Синапского пояса.
«Вот представляешь, Танек, выступал сегодня на юбилее Общества Любителей Редких Растений… С огоньком, между прочим, выступал! Так они мне этот кактус подарили… Сначала думал отказаться. У меня он дуба врежет! А затем решил – чего отказываться? Тебе подарю…»
Воздвиженский не соврал – в квартире у него не выживали даже кактусы. Так сильно там было накурено.
Он снимал крохотную студию возле площади Льва Толстого. Интерьер студии состоял из того сомнительного неодушевленного сброда, который в объявлениях о сдаче жилплощади стыдливо именуется «мебелью наборной».
Студию Воздвиженский называл «берлогой». Там он творил, питался, встречался с многочисленными друзьями и осуществлял личную жизнь.
Личная жизнь, как правило, проистекала на двухспальном матрасе, что покоился в геометрическом центре студии.
«Наверное, в прошлой жизни я был японцем. Такой кайф, когда сплю на полу!» – самодовольно пояснял Мирослав.
Главным в его жизни было творчество.
По крайней мере так говорил он сам. Однако чем ближе знакомилась с Воздвиженским Таня, тем яснее ей становилось: в реальной жизни Воздвиженского стихи занимают достаточно скромное место.
Творчество в жизни Воздвиженского по преимуществу выступало в роли благовидного предлога, под которым он отказывал надоедливым визитерам и отодвигал сроки исполнения заказов, объясняясь с заказчиками «халтурки».
Собственно, с «халтурки» Воздвиженский и жил.
Он писал на заказ тексты гимнов для заводов и вузов, юбилейные посвящения, походные песни и тому подобную официозную, но совершенно незаменимую в социальном хозяйстве лабуду.
За один гимн для какого-нибудь новопостроенного норильского космопорта Воздвиженский получал три профессорские зарплаты. Пожалуй, не будь он воистину фантастическим лентяем, с такими заработками он вполне мог бы скопить себе на плохонький планетолет. Или хотя бы выкупить свою студию.
А так…
– Вот послушай, Танюха, что я тут с утречка накорябал, – нахмурив брови, говорил Мирослав, расхаживая по квартире в махровом халате на голое тело.
В его левой руке дрожал натерпевшийся за ночь черновик. А в правой дымилась чашка утреннего кофе.
Утренним этот кофе был лишь для Мирослава, который раньше полвторого не просыпался. А для Тани, уже отслушавшей три лекции и выполнившей головоломную лабораторку по химанализу, кофе был обеденным.
– Я слушаю! – тоскливо отзывалась Таня, присаживаясь со своей чашкой на матрас.
– Тра-ля-ля… Это я потом подправлю… Вот! Это для Каховской птицефабрики им. Леси Украинки! Ну, я тебе говорил, кажется. Кгхм-кгхм… Слушай!
Белок необходим здоровью —Народ не может без яиц!Мы наше холим поголовье,В дома приносим яйца птиц!– И припев такой, по-моему, славно получилось. – И Мирослав зачитывал дальше, уже наизусть:
Яйца – наше достоянье! Общий фронт работы!Курьи яйца мы даем армии и флоту!– Гениально. Только… по-моему, про птиц нельзя сказать «поголовье». И про «наше достоянье», по-моему, лишнее… Несколько двусмысленно, понимаешь?
– Двусмысленно? – Воздвиженский задумчиво хмурился, словно бы взвешивая Танины слова. – Что ж… Ты права. Есть такое дело. Но, понимаешь ли… На правку времени уже нет! Сроки, сроки поджимают! Сегодня вечером обещал Вересню, это наш композитор, текст готовый сдать… А Вересень такой зануда! Он меня просто замучил, Танек! Давай скорее, говорит! Хоть бы что уже! И потом, чего тут напрягаться? Это же халтурка! Плебс схавает! – пояснял Мирослав с таким видом, будто эта формула все на свете объясняла.
Таня умолкала. В отличие от своего сердечного друга она считала, что любую работу следует делать хорошо, вне зависимости от того, «халтурка» это или творчество. Особенно когда за эту работу платят такие деньжищи…
С другой стороны, Таня была уверена – трудящимся птицефабрики гимн Воздвиженского наверняка понравится.
Она представляла себе своих родителей и Кирюху… Да они просто счастливы были бы! Целый год вспоминали бы к месту и не к месту: «яйца мафлингов даем армии и флоту»!