Однажды она ввалилась ко мне в отель сразу после полудня, с раскрасневшимся лицом и сияющими глазами.

– Целуй меня скорей, и как можно сильнее!

– Почему? Что случилось?

– Сильнее… еще… еще!

– Хватит! Что с тобой?

– Солнце выглянуло, и от этого голова кругом пошла. Открой окно, на улице так прекрасно, а ты сидишь здесь в душной комнате.

– Да что с тобой, почему ты здесь?

Она отворяет окно. Теплый свет разливается по закопченным крышам и черным трубам. Маленький пучок лучей проникает даже в комнату.

– Вот видишь, Monpti.

Она распахивает руки и в чисто гимнастическом прыжке бросается мне на шею.

– В чем дело? Да отвечай же наконец! Каким образом ты здесь в такое время?

– Сегодня после обеда мне не нужно в бюро. Я отпущена и могу остаться у тебя до вечера. У тебя нет срочной работы?

– Нет.

– Тогда я тебе дам небольшую приятную работу. Ты садишься сюда в кресло, а я – к тебе на колени, и ты рассказываешь мне, как ты меня любишь. Сначала поцелуй меня. Еще… еще… еще.

– Но все-таки что произошло?

– Мне повысили жалованье.

– Ах вот оно что. Значит, только поэтому.

– Да нет, неправда. Мне совсем не повышали жалованья.

– Так ты теперь получаешь больше или нет?

– Нет. Я останусь до пяти у тебя, а потом пойду в контору.

– Ты только что сказала, что тебе не надо в контору.

– Когда я это сказала?

– Когда пришла.

– До пяти часов мне не надо…

– Ты опять лжешь. Вчера ты тоже лгала. Ты сказала, что у твоего шефа длинная борода, а через пять минут показала мне гладко выбритого старика на улице – вроде бы он твой шеф.

– А он тем временем сбрил бороду.

– Перестань. Ты его сразу узнала, но не сказала: «Смотри, у него исчезла борода», ты сказала: «Этот омерзительный тип – наш шеф». Кто же тогда из нас двоих в дураках?

– Шеф.

– Давай не будем острить, любовь моя. Ты вообще всегда врешь. Я предупреждаю тебя, мы расстанемся, если и дальше так пойдет.

– Послушай, Monpti, я больше никогда в жизни не буду лгать!

– Ой!

– Да-да, я уже приступила к этому.

– Как это понимать?

– Очень просто, Monpti: отныне я вру только другим людям, тебе же никогда. Посмотри, что я тебе принесла!

Из сумочки она достает фотографию.

– Только что снялась. Как она тебе?

– Ты очень красивая.

– Прочти мое посвящение, я написала его на обратной стороне: «La petite folle `a son grand fou». «Моему большому дурачку. Маленькая дурочка». Поухаживай за мной, Monpti. Ведь ты даже льстить не умеешь.

– Да что, бесполезно ухаживать…

– Откуда ты знаешь? Ах, если бы ты был французом! Эти умеют говорить! Правда, половина – вранье, но все-таки… От тебя мне достаточно услышать: «Ты очаровательная».

– Ну, ты очаровательная.

– Но не так же!

– Подойдем к окну, Анн-Клер. Видишь, это Париж. Серая масса домов-чудовищ и табуны крыш, под которыми люди живут как муравьи. У каждого мгновенья своя печаль и своя радость. В любую минуту в мозгу возникает преступная мысль. В любое время молятся и в любое время распутничают. В любой момент целуют женщину и обманывают мужа. По-французски это звучит так: «L'homme cocu».

При этих словах Анн-Клер яростно цепляется за меня. Что это? Может, она меня уже обманула?

– Скажи, ты меня уже обманывала?

После небольшой паузы она тихо произносит:

– Да.

Лицо ее неподвижно, она закрыла глаза.

– Как часто?

– Всего однажды.

– Когда?

– Вчера.

– Вчера?

– Гм-м.

Лица ее мне не видно, она положила голову мне на грудь и с силой обнимает меня.

– О Monpti, – вздыхает она.

Сердце мое стучит предупреждающе: хватит, пора кончать, достаточно волнений. Но мне хочется знать подробности.

– Ты ходила к кому-нибудь домой?

– Нет.

– У себя дома?..

– Да.

– Кто это был?

– Я не знаю.

– Француз?

– Не знаю.

– Что это значит? Вы что, не разговаривали друг с другом?

– Нет.

– Ты немедленно расскажешь, как это случилось, ты…

– Он тотчас ушел.

– Конечно – зачем ему оставаться с тобой, грязнухой…

Она вдруг задирает голову, ее лицо горит.

– Что ты сказал? Так знай: я невинна!

– Я отведу тебя к врачу, больная ты душа. Впрочем… не стоит время тратить.