– Ты начал?

Кто-то из пиратов, первым оценив шутку, оглушительно захохотал, а Бэнсон почувствовал, как в дополнение к страху и неуверенности у трактирщика прибавились негодование и злость. И это раздёргало его волю и, безусловно, ещё больше ослабило. Три Ноги подыскивал подходящий, остроумный и хлёсткий ответ и отвлёк сознание от поединка. И проиграл его – не в медленной, трудной борьбе, как это бывает чаще всего у равных по силе противников, а в долю мига, поддавшись резкому внезапному натиску Обжоры.

Гулко ударила рука трактирщика о стол – теперь уже не о его собственный стол, а о принадлежащий с этой секунды проклятому гостю.

А Бэнсон подтянул к себе горшок с остывшей бараниной, взял ложку, но прежде, чем начать есть, взглянул на онемевшего, красного, покрывшегося крупными каплями пота бывшего владельца трактира и спросил:

– Тебя покормить? Полный обед – полпиастра.

Потерянный, тяжело дышащий Три Ноги начал вставать из-за стола, но Бэнсон его остановил. Пользуясь тем, что пираты отвлеклись на выплату и получение ставок, он сказал негромко трактирщику:

– Не отчаивайся. Ты ведь так же этот трактир выиграл на пари.

– Откуда ты знаешь? Ты что же, не новичок?

– Это не важно. Имеет значение только то, что мы могли бы кое о чём договориться. Расскажи мне всё про второго монаха, который объявился недавно в Адоре.

– Клянусь, я не знаю! – затряс головой Три Ноги. – Две недели назад услыхал от посетителей одну только фразу – что появился в Адоре монах. Всё!

– Очень жаль. Если что-нибудь вспомнишь или узнаешь – приходи. Я буду здесь. И не болтай лишнего.

– Это мы понимаем, – кивнул Три Ноги и, сгорбившись над своим костылём, поковылял было в сторону стойки, но бывший судья остановил его под общий хохот:

– Друг, ты перепутал. Выход – вон там!

И показал на общую дверь. Три Ноги оглянулся в дверях, взглянул вопросительно на Обжору. Тот ещё раз весомо кивнул.

– А ты что же, – подошёл к Бэнсону судья, – будешь теперь новым трактирщиком?

– Нет, – отрицательно качнул головой Бэнсон. – У меня другие дела. А здесь будет распоряжаться кто-нибудь, кто сможет стать управляющим.

– Это кто же? – поинтересовался судья.

– Откуда я знаю. Вот он, например.

И Бэнсон указал на “спящего” по соседству пирата.

– Битый Лоб? – удивился судья. – Ты что, его знаешь?

– Впервые вижу.

– Тогда почему он?

– Я так захотел.

– Уважительная причина, – одобрил судья и, похлопав спящего по плечу, позвал его к столу.

У подошедшего действительно весь лоб, от бровей до макушки, был затянут розовой – после давнего ожога – кожей.

– Ты сможешь управлять трактиром? – спросил его Бэнсон.

– Считать деньги и гонять поваров – дело нехитрое, – пожал тот плечами.

– Тогда приступай, – сказал странный чужак. – Три Ноги здесь больше не хозяин.

– А что нужно делать?

– Для начала принеси-ка всем, кто здесь есть, бесплатно по кувшину вина.

(Следующие слова Бэнсон произносил, напрягая голос, – такой рёв восторга произошёл в зале.)

– А утром сними прибитую над дверью вывеску “Три Ноги” и прибей новую.

– И как же теперь трактир будут звать?

– Неужели непонятно? “Обжора” конечно.

Новый управляющий оказался смышлёным и расторопным человеком. Они негромко побеседовали за столом в углу, и через час Бэнсон знал все события, связанные с кораблём-призраком из Британии под названием “Дукат”, а так же все приключения Томаса Локка и его одетой в дорогой красный шёлк команды. Кроме того, он выяснил главное: монах в Адоре был, – вежливый и очень умный старик с молчаливым телохранителем, похожим на рыцаря с древней картины. Они скрылись у Августа в Городе и всё время куда-то посылают гонцов.

“Вот и всё, – холодея от восторга, мысленно говорил себе Бэнсон. – Патер и Филипп находятся здесь. Теперь главное – не выпустить их из Города до прибытия Альбы. Он приплывёт, как только закончит войну с Крошкой Вайером, он обещал. Разделаемся с патером – и в Багдад. Со мной арбалет и взрывные болты, – мы разнесём все стены дворца Аббасидов, но Томаса выручим. И – домой. Домой! Как там Алис?”

Ранним утром по кривым улочкам Дикого Поля прошагал высокий, могучего сложения человек. Обнажённый до пояса, в шрамах, с гладко выбритой головой. На плече у него покачивался и сверкал громадный двусторонний топор.