– Нет, ответил юный хозяин. – Привезу бочку соли, пару бочек муки, сало свиное, мёд и пару цыплят – пусть зимой будут яйца.

– На что ты купишь всё это? – замерла поражённая Абигаль.

А Португалец, светло улыбнувшись, достал какую-то тёмную палочку. Но протянул её не жене, а отцу-дровосеку.

– Есть в нашем лесу такое дерево?

– Редкое дерево, – сказал Ганс, разглядев деревяшку. – Где-то, помнится, есть. Но что с того?

– Когда я забрал чешую у монахов, у них образовалось свободное место. И они, в благодарность, показали мне, как строить коптильню для рыбы, и главное – какие жечь в ней дрова, чтобы рыба имела необыкновенный запах и вкус. Чтобы её на ярмарке всю – и дорого – раскупали. А? Ведь рыбы-то из нашей протоки сколько взять можно? Когда отец поведёт осенний обоз на ярмарку, мы половину телеги своей рыбой загрузим. Ты любишь мёд, Абигаль?

Столько рыбы взял Португалец из протоки, что вся на отведённой для неё части телеги не поместилась. Весь чердак в новом доме был завешан нитками с рыбой – солёной, копчёной и вяленой. Руки у Абигаль были волшебными. Всё, за что она ни бралась, выходило лучше, чем это могло получиться у любого другого. Она так коптила рыбу, что Португалец всерьёз опасался – если эти запахи доплывут до деревни, – то все, все немедленно здесь соберутся.

Абигаль каждое утро выбегала на заросший кедровыми соснами берег и высматривала – не возвращаются ли муж и отец. И дождалась. Она увидела, как ползущий к деревне обоз остановился, с одной из телег что-то сняли, и обоз двинулся дальше. А возле высящейся горкой поклажи остались стоять две маленькие фигурки. Они помахали ей руками. Абигаль метнулась через остров к протоке, села в лодку и принялась довольно ловко работать вёслами.

Они встретились возле горы корзин и бочонков, и она в первый миг отказалась поверить, что всё это – их собственные запасы. И, честно сказать, было отчего не поверить: они даже не поместились в лодке, и Португальцу пришлось возвращаться ещё раз.

Абигаль, с сияющим лицом, хваталась то за одно, то за другое, выстраивала вдоль стен бочонки и расставляла на лавках корзины.

– Возьмись-ка сначала за это, – с улыбкой сказал Португалец, протягивая ей накрытый холстиной неплотного плетения короб.

Там, внутри, что-то пошевелилось! Абигаль откинула холст – и вскрикнула. В коробке сидели и смотрели на неё внимательными глазками-бусинками четыре, с рыжими пёрышками, курицы.

– Живые! – воскликнула Абигаль. 

Под смех мужчин она унесла короб в деревянную половину дома и там выпустила рыжих птиц, закрыв положенной набок лавкой низ дверного проёма.

– Можно, они там поживут? – спросила она у счастливого мужа. – Здесь мы толчёмся, да бочки всякие… Где же у нас было пшено? Дать им скорее…

И пролетела сладкая, снежная, сытая зима. Весной, в мае, Абигаль родила первую дочку.

Достаток и душевный покой принесла в маленькую семью богатая рыбой протока. Но никто и подумать не мог, что главный подарок для них был ещё впереди.

Он объявился, когда начали плодоносить яблони. Урожаи были такие могучие, что яблочные холмы накрывали собой все свободные от кустов поляны на острове. Невозможно было столько яблок вывезти в одной лодке, чтобы продать. И Абигаль, попросив мужа купить ей котёл, взялась делать сидр. И сидр получился у неё – как и всё, за что она бралась своими маленькими руками, – прекрасным: крепким, прозрачным, со вкусом глубоким и бархатным. Португалец повёз продавать и его, но оказалось, что больше возить не придётся: монахи купили бочонок, и как-то его довелось отведать аббату. В тот же день монастырь предложил Португальцу весь сидр, какой только выбродит, привозить в его продовольственные подвалы. И платили за это яблочное вино с длинного острова – как и за всё безупречное – не скупясь.

Появилось у молодого хозяина много свободного времени. И следующим летом он решил одну маленькую проблему, несколько досаждавшую ему на его острове. Камни! Очищая ближние к дому поляны, он уносил камни к дальнему краю, и однажды, сбросив очередной в выросший холм, он постоял, подумал о чём-то – и вдруг улыбнулся. Опять выкопали яму, и опять варили клей из рыбы. Потом возвели большое каменное строение, из двух половин – одно поменьше, другое побольше. В большом устроили высокий настил из длинных и тонких древесных стволов.

– Это зачем? – спросила, прижимая к груди маленькую дочку, Абигаль.

– Это для сена, – пояснил Португалец.

– Какого сена?

– Которое мы будем заготавливать на зиму и здесь хранить.

– Для чего же нам сено?

– Для коровы.

– Коровы?!

– Иди-ка сюда…

Он взял её под локоть и привёл во вторую, меньшую половину. (А она была отделена от большой маленьким коридором, в котором поднималась начальная кладка узкой печи и стояли лавка и стол.)

– Вот здесь, – сказал Португалец, – будет жить наша корова.

– Откуда корова?

– Откуда – понятно. Куплю на ярмарке.

И следующей осенью на острове появилась новая живая душа: белая, в рыжих пятнах, ласковая корова.

– Прекрасно, – вслух рассуждал гостивший у них по воскресеньям Ганс. – Камня хватило и на коровник, и на ограду. И остров очистили! Теперь бы кусты извести, и можно прямо здесь травяной луг засеять. Ведь и сад, и ваши грядки, и коровник занимают лишь четверть острова. А место ровное, плоское. Как удобно будет косить! Я маленьким любил гулять по сохнущим травам. Запах свежего сена – самое радостное, что было для меня в детстве…