Я смотрел на Большого Человека во все глаза и видел Михайлу Проскурина.

Слышал хорошо пропитой голос нашего Дорогого Гостя, а в ушах звенели философские поучения, вынесенные памятью из детства: «Ежели мы человека хочим переделать, то не надо жалеть его…»

— Зажал и держи, — повторил Хрящев. — А вы тут только я делаете, что послабляете…

Он постоял, помолчал, потом сплюнул:

— Дряпня!

Изрек и пошел к машине.

— В Молокановку! — командирским голосом возвестил Первый.

Машины, урча и газуя, стали разворачиваться на узкой дороге.

— Задержимся, — попросил меня Бион. — Я с этим Петровичем парой слов хочу переброситься.

— Прищучить, что ли, собрался? — спросил я с сомнением.

— Ради бога, не подумай! — искренне ужаснулся Бион. — Просто мне лично интересен этот человек. Ведь как держался…

— Может, не знал, с кем говорил, — высказал я лицемерное предположение.

— Мало верю, — возразил Бион с жаром. — Такой дед и черта ночью в лицо признает. И в этом мой к нему особый интерес.

Мы вернулись. Плотники яростно стучали топорами.

— Возьми городских, отец, — предложил Бион и протянул старику пачку «Явы». — Бери всю.

— С чего така милость? — спросил старик недоверчиво. — Вроде нет у тебя причин мне подарки дарить. Или ты следователь? Мол, курите, гражданин.

— Хорошему человеку не жалко, — сказал Бион.

— Пошто уверен, что я хороший?

— На глаз, — ответил Бион с улыбкой. — Начальству такое впрямки выложить далеко не каждый горазд. Узнал ведь, кто с тобой беседу вел?

— Как не узнать! — сказал старик и засмеялся. — Ишшо как узнал! Чисто портрет в сельсовете. Пепа, что пепеки…

Бион с недоумением посмотрел на меня.

— Что такое «пепа»?

— Здесь так говорят, у кого физиономия толстая, важная…

— Ну, старик, — выдохнул Бион удивленно. — А ты ко всему и злой. Он у вас как-никак — гость. И человек важный. Как мы говорим: Большой Человек.

— Я разве супротив? — сказал старик с вызовом. — Сам вижу — важный. Только тогда не надо с портрета слезать, если с народом боязно. Виси себе на стенке, никто ничего не скажет. Ишшо поклонятся, как иконе. Ну, а коли слез — слухай. И потом у нас, — Петрович кивнул на меня, — договор был только мост строить. Наперво все старое сломать, навторо — возвести новое. А чтобы лестью кого ублажать или митинг околачивать — я на тако не подряжался. Так ведь?

— А что ты про оборону говорил? — спросил Бион. — Против кого ее держите?

— А те не ясно? — заулыбался старик. — На вид ты, вроде, умной…

— И все же?

— Держали, чтоб ОН не проехал. Таперя вроде отбились.

— Почему так негостеприимно?

— А то, что он мужик больно лихой. Кукурузой всех накормить обещал. А мы ее и в глаза не видели. Не растет она в нашем краю и все. Потому умные люди сказали, что у него новый план таперя завелся. Скоро банану по всей стране повелит сажать и обезьян разводить. Заместо населения, значит.

Плотники, стучавшие топорами, засмеялись.

— Дает Петрович!

Ободренный поддержкой, бригадир ввернул поговорку:

— Велик сан, а сам — лысан. Хотел меня перелысить, да сосклизнул. Не обманул меня, значит…

Старик посмотрел на артельных, которые шевелились не так как ему хотелось, и смачно выругался:

— Ух, растуды твою балалайку! А мост-то и впрямь неплохой будет. Бери, робяты, веселее топоры. Не ленись, знай, не ленись! Венька, пентюх, пазгай толком! Пазгай! И гвозди не трожь! Гвоздем прихозать — пустяк. Ты-ко в лапу втеши…

Попрощавшись, мы двинулись к машине.

— А у вас, старик, — сказал мне Бион, — большой прокол. Не знаю, как поступит САМ, но я бы на его месте у Первого со спины лыко содрал. Верняком, на этом этапе не продумали толком, кого подпускать к Никише. Помнишь, я тебе объяснял? Теперь сам видишь, насколько это важно.

Я промолчал, поскольку продумать всю операцию до конца, научить людей, какие комплименты говорить Дорогому Никифору Сергеевичу, у меня просто не было времени, а потому стружку следовало в случае чего снимать с моей спины. Ведь именно я, спасая честь области, вопреки всем сценариям собрал и вывел мужиков на стройку, оплатив из отпущенных Коржовым сумм все работы по слому старого и возведению нового моста. Но ведь и наш Дорогой Гость мог остаться там, где кончался асфальт. А он, никого не спросив, решил пообщаться с массами трудящихся. Мог ли я знать, что массы окажутся такими строптивыми?

— Подобных проколов не прощают, — сказал Бион жестко. — Как ты думаешь, почему Большие Люди общаются с народом все больше через стол, покрытый красной скатертью, а не вот так, напрямую?

Я промолчал, и тогда Бион развил мысль дальше.

— Потому что народ может такое сказануть…

— Что именно?

— Правду, дорогой. Правду. Что жевать им нечего. Что денег у них стало чуть больше, а товары никак не уродятся в достатке. Что жизнь в целом хреновая. Думаешь, такое кому-то понравится слушать? Все Большие Люди убеждены, что при их власти обыватель лежит на полатях вверх пупком тихий, гладкий, сытый…