Они прикусили языки, оглядываясь, нет ли поблизости Камиллиных соглядатаев из числа любимых ею официантов и горничных, не подслушивает ли кто их разговор.

– А теперь давай серьезно, – продолжала Энн. – Почему тебя так давно не видно? Неужели ты так увлекся той дамой-ихтиологом, специалистом по акулам, которая приезжала сюда прошлым летом?

Лаэм покачал головой:

– Нет, она просто коллега из Галифакса.

– Она хорошенькая. И ты ей нравился, Лаэм. Мы с Джудом оба это заметили.

Лаэм хмыкнул.

– Ну ладно, по крайней мере ты на меня хоть не рычишь, как обычно, за мои расспросы по поводу твоей личной жизни. Я от души желаю тебе удачи на этом фронте. Ты мой любимый родственник.

– Я тоже во всем желаю тебе удачи, – сказал Лаэм. – А теперь мне пора по делам.

– Ах, да! Провести контрольный смотр загадочной незамужней контрабандистки.

Лаэм шел по коридору, не зная, чего ему ждать, и просто торопясь как-то покончить со всем этим. Гостиница была большая, со сложной сетью коридоров и двумя большими флигелями. Комната № 220 находилась в самом дальнем конце одного из них, на втором этаже того фасада здания, который выходил окнами на парковку, а не на залив.

Он постучался, ответа не последовало. Он предпринял еще одну попытку. На всякий случай посмотрел на часы. Половина девятого. Может быть, там уже спят? В Кейп-Хок мало что оставалось делать после ужина. Возможно, пошла прогуляться. Он наклонился ближе к двери. Из комнаты доносились какие-то слабые звуки.

Затаив дыхание, он прислушался. Поначалу ему показалось, что это работает телевизор. Из-за двери раздавался высокий заунывный голос. Но звучал он как-то неестественно, не по-человечески, и скорее напоминал протяжный резкий клич морской птицы. Или пение кита, каким его обычно улавливает гидрофон. Но что-то подсказывало сердцу Лаэма, что источником звука было все же очень даже человеческое существо, а именно – женщина, и эта женщина плакала.

Такого рода плач Лаэму довелось слышать единственный раз в жизни: это был плач мамы, когда погиб Коннор. Доктор Нил поднял руку, приготовившись постучаться еще раз, но остановил себя. Горе незнакомки за дверью выглядело таким душераздирающим и таким интимным, что нельзя было тревожить его. Поэтому он отошел от номера и решил прийти сюда снова завтра утром.

Но ему не пришлось этого делать.

Камилла оставила записку у него в офисе: «Можешь не беспокоиться по поводу сдачи жилья. Она уже нашла себе место где-то еще».

У Лаэма отлегло от сердца. Что бы ни значили звуки за дверью, ему это было не по силам. Всю ночь он провел в раздумьях и сам себе велел не вмешиваться. Не потому, что боялся трудностей, а потому, что лучшее, что он умел делать и что ему всегда удавалось, – это не вмешиваться. Как, например, в случае с дамой-ихтиологом, о которой напомнила Энн. Джулия Грант. Она до сих пор пишет ему письма – вернее, писала, потому что в последнем письме было сказано: «Позвони мне, когда поймешь, что с людьми время проводить все же лучше, чем с акулами. Мне казалось, у нас есть шанс, но теперь я понимаю, что ошибалась. До свидания».

Лаэм усвоил для себя, что лучше держаться на расстоянии от людей, даже – или особенно – от тех, кто тебе наиболее дорог. После смерти Коннора мамы как бы не стало. Не телом, а духом. Она была относительно спокойна, отстраненной, отрешенной, пока не добиралась до бутылки. Как ни старался Лаэм вернуть ее к жизни, напомнить ей, что он тоже ее сын, она ничего не слышала. На операцию потерянной руки отец повез его один. Мать даже помыслить не могла о том, чтобы ехать в больницу, где ей объявили чудовищную весть о смерти Коннора.

И снова, шагая вдоль бассейна, Лаэм оглянулся через плечо все на ту же больницу. Теперь здесь были Лили и Роуз. Лили вела себя совершено иначе, чем его мама, по крайней мере внешне. Но он подозревал, что в душе у обеих дорогих ему женщин происходило нечто очень сходное. Они до такой степени любили своих детей, что жизнь их всецело была подчинена им.

Цапля оказалась на месте, там же, где Лаэм и Лили видели ее по дороге в больницу. Тихо ступая под прикрытием тени, Лаэм подобрался несколькими шагами ближе. Цапля не шелохнулась. Она незыблемо сохраняла свою элегантную позу – голубая шея согнута, желтый клюв направлен книзу. Пруд казался неподвижным, словно стекло, но цапля уловила в этом покое какое-то движение, сделала молниеносный выпад, удар по воде, и вернулась в исходное положение, но уже с серебристой рыбой в клюве.

Лаэм наблюдал за тем, как она проглотила рыбу и сразу же приняла прежнюю позу. Его охватило волнение и восхищение при виде совершенства природного механизма. В этом смысле Лили тоже принадлежала к природным феноменам.

Лаэм подумал, что охранник в какой-то момент может уйти на перерыв, да и до начала времени посещений уже оставалось недолго. Поэтому он повернул назад к больнице, чтобы сдержать то обещание, к которому Лили его никогда не вынуждала и от которого то и дело уговаривала отказаться; но самому ему казалось, что выбора у него нет.