— Подловил ты меня наконец, Педрико, — признал он, широко улыбаясь; две неиспользованные костяшки так и лежали у него на ладони.

— Точно! — отозвался довольный слуга. — Сколько там у вас, Патрон? Хорошо бы побольше!

Он вынул перо из чернильницы и потянулся за белым листком, стремясь поскорее записать счет. Он ждал. Уолтер Салливен не произнес ни слова. Педрико вопросительно взглянул на хозяина и увидел на багровом лице владельца ранчо выражение невыразимого ужаса.

— Господи помилуй, Патрон! — воскликнул Педрико, уронив перо. — Что это с вами?

Перепуганный Педрико вскочил так резко, что опрокинул свой стул, и поспешил обогнуть стол, по пути вопрошая, что стряслось. Но Уолтер Салливен не мог говорить. Он судорожно хватался за сердце, и боль искажала его лицо. Хозяин задыхался и хрипел; глаза его закатились… и он обмяк в своем кресле. Он умер от сердечного приступа. В его крупном кулаке все еще были зажаты две костяшки домино.

Дубль шесть и пять — шесть.

Под убийственными лучами техасского солнца, отвесно падающими на землю, на маленьком ухоженном кладбище Орильи между двумя своими братьями стояла Эми. Прямо перед ней находился массивный бронзовый гроб с телом ее отца. Падре, местный священник, в черном облачении отслужил по-латыни панихиду; скотники, ковбои, а также горожане из Сандауна воздали покойному дань уважения. На глазах у многих блестели слезы.

Хотя солнце стояло в зените, Эми чувствовала странный озноб; горе у нее мешалось с изумлением. У нее в голове не укладывалось, что такой энергичный и полный жизни человек, как ее отец, мог столь внезапно уйти из этого мира. Короткая панихида подошла к концу. Эми выступила вперед.

Она наклонилась, набрала горсть сухой техасской земли, которую так любил покойный отец, и медленно рассыпала ее над гробом. Подняв с лица черную вуаль, она нагнулась, прижалась губами к крышке гроба и беззвучно произнесла: — Спи спокойно, отец. Орилья в хороших руках.

В течение всего этого долгого жаркого дня посетители заполняли многочисленные помещения нижнего этажа асиенды. Магделена, Роза и Педрико сновали среди гостей, разнося на серебряных подносах прохладительные напитки. В обоих обеденных залах были расставлены длинные столы с разнообразной едой, чтобы могли подкрепиться те гости, которые намеревались задержаться подольше.

Эми, которой надлежало выполнять обязанности хозяйки дома, справлялась с ними вполне успешно: стоя между братьями, она пожимала руки и принимала соболезнования. Но ее синие глаза все время обегали толпу в поисках Луиса. В конце концов она углядела иссиня-черную шевелюру и темное красивое лицо. Но Луис не смотрел в ее сторону.

С грустью отметив это, она вернулась к своей печальной роли как раз вовремя, чтобы поприветствовать Дугласа Кроуфорда — рослого, крепко сбитого рыжеволосого хозяина соседнего ранчо — и его беременную жену Ширли. Эми поблагодарила молодых соседей за их приход и выслушала подобающие случаю слова сочувствия.

Она вздохнула с облегчением только поздно вечером, когда Педрико закрыл дверь за последним из отъезжающих посетителей. Сразу же укрывшись в уединении своей комнаты, Эми скинула несносную черную одежду, ополоснулась в ванне с прохладной водой, надела чистую сорочку, легкие панталоны и кружевную нижнюю юбку и устало присела на кровать.

Голова у нее раскалывалась и в глазах щипало, когда она вытянулась на кровати, чтобы дать себе отдых. В том подавленном состоянии, в каком она пребывала, ей отчаянно не хватало Луиса… чтобы он поддержал ее и утешил. Чтобы он любил ее.

«Завтра, — пообещала она себе самой, глядя в темноту, — завтра мы поедем к реке».

Но для Эми и Луиса никакого «завтра» уже не было.

У высокого парадного окна отцовской библиотеки стоял Бэрон Салливен, его душили злоба и мстительное нетерпение. Он провожал взглядом тележку, которая удалялась от дома по длинной подъездной аллее, оставляя позади себя облако пыли. Лошадьми правил Педрико; позади него сидели Магделена и Роза.

Бэрон отослал всех троих в Сандаун, поручив им развезти по разным домам корзины со снедью, оставшейся от поминок. Он не хотел, чтобы слуги путались тут у него под ногами. Ему предстояло свести кое-какие счеты.

Бэрон высвободился из черного траурного сюртука, сорвал с шеи галстук, расстегнул жесткий белый воротник и закатал рукава рубашки. Он велел Лукасу, чтобы тот принес ему моток крепкой веревки и пастушеский кнут, который всегда хранился у него под кроватью.

Пока Лукас торопливо выполнял полученные от брата инструкции, Бэрон снял с вешалки потертый отцовский ремень с пистолетами и вынул из кобуры украшенный резьбой шестизарядный «Роджерс и Спенсер». Зарядив пистолет, он засунул его за пояс своих темных брюк.

Вернулся Лукас, и Бэрон небрежно повесил смотанный черный кнут и веревку себе на левое плечо, а потом взглянул на брата.

— Другого такого случая у нас не будет, — решительно заявил он, и его голубые глаза холодно блеснули. — Давай-ка спустимся и потолкуем по душам с полукровкой.

Лукас вполне одобрил этот план:

— Сдается мне, ты уже кое-что припас в уме для мальчика-любовничка.

Уже на пути к выходу из библиотеки Бэрон бросил через плечо:

— Это точно, что припас. Предложение убраться вон из Орильи. — Он направился к лестнице. — Но сначала я хочу послушать, как он будет исповедоваться в своих грехах.