— Не грусти, королева! Мы им покажем! Знаешь, в чем разница между местными дворянами и нами, аэргами из Беллоны — альдами и тунами? — спросил тун Томиан. — А очень просто, клянусь Железной Свиньёй! Мои предки были теми, кто выжил и возвысился благодаря своей силе и храбрости, кто помог людишкам выжить, когда началась Большая зима! А пузаны из Ланкарнака греют свои задницы в тепле и почете только потому, что их пращуры сумели вовремя лизнуть пятку какому-нибудь пышному храмовнику из числа высших! За это они получали жирненькие на значения на местах и набивали свою поганую мошну! Я хотел сказать, о королева, что мы — лучшие их тех, кого родила земля Беллоны, — хвастливо продолжал тун Томиан, воодушевляясь собственной бравадой, — а вот местные, арламдорские дворяне будут хуже самого занюханного крестьянина, который хотя бы сам зарабатывает себе кусок хлеба, а не вырывает у другого с мясом! Мы… мы верны присяге, мы воины, и… и. — клянусь…

— Я просила тебя принести вино и фрукты, а не произносить пламенные речи! — укоризненно проговорила Энтолинера.

— Да… конечно, да, зажарь меня живьем Катте-Нури. Сейчас…

Принеся требуемое, тун Томиан ретировался.

«Леннар, Леннар, — думала Энтолинера, потягивая вино, — как… КАК можно разговаривать с Храмом?… Каллиера, бедный Каллиера, — всколыхнулось в голове, — сложно представить, что все это могло произойти с нами. Наваждение… морок? Нет, в самом деле. Мы в самом деле видели все это: огромный корабль, плывущий в Великой пустоте, бархатная тьма… Академия, Обращенные… Инара, женщина Леннара, которую он не любит, ее глупая святая ревность… Наверное, я стала старше по меньшей мере вдвое. За несколько дней или даже за несколько часов!.. Почему мне вдруг вспоминается старый безобидный пьяница, отец, отец?… Почему я жалею Каллиеру, Томиана, глупых фрейлин и даже свою спальную кошку, черный клубочек с лимонными глазами, ласково мурлычущий и каждое утро трогающий меня лапкой за нос: вставай, хозяйка?! Город, в конвульсии бьющийся под ногами? Город, мой город, опускающийся в ночь, и не стать бы этой ночи последней?… Почему, почему так жаль, и нет злобы, нет ненависти, и все так отчетливо, горько, что даже этот толстый Гаар на мгновение кажется не страшным, не грозящим смертью чудовищем, а — старым обрюзглым мужчиной с тройным подбородком, со своими жалкими слабостями, достойными сочувствия? Почему, почему я такая сейчас?…»

И с резкой, черно-белой обнаженностью и ясностью она вдруг осознала, что весь этот мирок, придворная чинная жизнь по укладу, ритуальные приемы, церемонные поклоны знати, роскошные тени садов и терпкий, с солнечными брызгами сока аромат апельсина — все это закрутится бешеным водоворотом, уйдет в черную пучину, став чем-то маленьким и незначительным, словно и не было никогда. Война, война!..

…Если бы тут был Леннар, он сказал бы ей: нет, не война с Храмом ему нужна!.. Война бесполезно расточает силы и мутит разум, а ведь так много нужно сделать — собравшись с этими силами и этим разумом! Война уводит в сторону от истинных целей, которые ставят перед собой Обращенные, и потому нужна не война, а согласие или хотя бы нейтралитет ордена Ревнителей и Храма!

Ничего этого не осознавала пока что королева.

Поздним вечером Энтолинера долго сидела перед окном спальни, глядя в сады. И эти сады по периметру ограды, и весь дворец, и сторожевые башенки у парадных ворот были напичканы гвардейцами Каллиеры. Альд вызвал всех, кто на этот момент находился в Ланкарнаке. Прибывший во дворец дополнительный гвардейский полк, укомплектованный отборными воинами, одним своим видом разогнал толпу, скопившуюся на площади. Колонны гвардии шли одна за другой: четкий, несокрушимый строй, синие мундиры, перетянутые белыми ремнями, высокие шапки, лица спокойные и сосредоточенные, оружие — палаши и пики — на изготовку. Толпа начала редеть и вскоре рассосалась, пролившись бурными потоками по окрестным улицам.

Громада Храма, поднимающаяся от последних ступеней Королевской лестницы, безмолвствовала. Конечно, Ревнители и жрецы Благолепия прекрасно видели, что к королевскому дворцу подходит гвардия и вливается в открытые ворота колонна за колонной. Скачут конные курьеры, огромный дворец похож на растревоженный улей, пылают окна, десятки тысяч свечей тают и ярко умирают в стенах резиденции Энтолинеры.

Наконец все утихло. Посты расставлены, гвардия неусыпно бодрствует, к опочивальне королевы не пролетит незамеченной и мошка. Конечно, королева никак не могла заснуть. Глаза уже начали слипаться, усталость, накопившаяся за этот бурный день, брала свое, но смутное чувство, которому сложно подобрать однозначное определение — тревога ли, страх, печаль, замешенная на усталости, или огарки недавнего гнева, — не давало уснуть. Энтолинера закуталась в длинную накидку, вышла из опочивальни, прошла мимо дремавшей фрейлины и выглянула в смежную комнату, в которой стояли на посту два гвардейских офицера, самых что ни на есть проверенных — оба из числа тех, кто сопровождал королеву в путешествии в Проклятый лес и — дальше… Завидев Энтолинеру, они вытянулись и четко отсалютовали алебардами.

— Все спокойно, ваше величество! — отрапортовал один из них. — В галерее, прилегающей к вашим покоям, пост держит тун Томиан. Он только что руководил строителями, замуровавшими последний выход в старый дворец. Постов там не расставишь, там и тысяча человек может заблудиться, ваше величество.

Поэтому лучше сработать понадежнее и перекрыть вход.

— А вы никого там не замуровали? — слабо улыбнувшись, спросила королева. — Мало ли кто туда может забрести?

Гвардеец легко тронул плечами, всем своим видом обозначая: кто не успел, тот опоздал, значит, такая судьба у этого условного заблудившегося, а здоровье и жизнь королевы дороже. Энтолинера выглянула в освещенную галерею, где на скамье сидел тун Томиан и точил свою саблю и так острую как бритва. Кроме того, Томиан насторожил капкан для того, кто захотел бы прокрасться по галерее незамеченным: при помощи хитрой системы бечевок и блоков, а также заряженных тяжелыми болтами двух арбалетов он смастерил ловушку. Каждый, кто зацепил бы ногой веревку, протянутую по полу наискосок галереи, получил бы в грудь добрую порцию убийственного металла.

Королева кивнула и вернулась в спальню. Легла и попыталась уснуть. Думать о том, что предстояло ей завтра, не хотелось, да и не было, не было четкого плана. Очевидно, что нужно связаться с Леннаром. Леннар, Леннар!.. Энтолинера чуть привстала на кровати, и ей вдруг припомнились слова, пророненные промеж ней и Инарой, горько упрекнувшей ее: «Придет время, и ты тоже окажешься для него ненужной, незваной!..» — «Если так, и правда, что ты говоришь, так на кого же он меня променяет? Разве что на богиню» Злые, злые слова, но что она могла тогда ответить? Особенно если учесть, что Инара потревожила какие-то особенно болезненные струны в душе молодой королевы.

Энтолинера пошевелилась так резко, что свалила на пол подушку. Судьбы страны и сама ее, королевы, жизнь висят на волоске, беллонские гвардейцы закрывают ее своими телами, а она думает — о чем же? О Леннаре, и как?…

Ей показалось, что тихо шевельнулась портьера. Королева вздрогнула. Ну конечно, она забыла прикрыть окно. Ветер. Конечно, ветер. Энтолинера вытянулась на кровати и заплакала. Она не морщилась, не терла глаза, слезы просто сами текли по лицу и впитывались в белоснежную простыню.