– Выходит, убивать легко?

– Легко, пилот. Ты должен это знать. Скорее же, пока момент не прошел.

Я боялся убить его, а он боялся моего страха. Боялся, что я его не убью и он упустит свое наивысшее мгновение. Тогда он будет обречен на давящую серость повседневной жизни, а это единственное, чего страшатся все воины-поэты – теперь я это понимал. Ну а если я помогу ему перейти на ту сторону, как он просит? Тогда он будет мертв, как камень, и никакие возможности уже вовек не смогут осуществиться.

– Нет, – сказал я. – Не могу.

– Чтобы жить, я умираю – ты ведь знаешь эту нашу поговорку, пилот. Когда я умру, я буду жить снова – вечно.

– Будь ты проклят вместе со своими парадоксами!

– Да, это парадокс Ханумана-Орландо.

– Так у него и название есть? – поигрывая ножом, спросил я.

– Да. Воин Иван Хануман и великий поэт Нильс Орландо, основатели нашего ордена, понимали изначальный парадокс существования. И нашли выход.

Со стороны спинакера донесся стон. Кадык Соли ходил вверх и вниз, но говорить он не мог.

– Что же это за выход? – спросил я.

– Если вселенная постоянно повторяется, то никакой смерти нет. Бояться нечего. Момент возможного переживается вновь и вновь, вечно. Дай мне нож, и я покажу тебе. Мы будет переживать этот момент миллиард раз.

– Не верю я в вечное повторение.

– В это мало кто верит.

Я не стал ему говорить, что скраеры и мнемоники, все как один, верят, что вечное повторение – это ритм вселенной, и заявил:

– Это философия абсурда.

– Да, но это единственный способ разрешить парадокс, потому мы в нее и верим.

Глаза щипало. Я потер их и занес туда еще больше грязи, вызвав обильное слезотечение.

– Вы добровольно верите в философию, которую сами признаете абсурдной? Это еще абсурднее.

Соли застонал и пошевелил губами, силясь что-то сказать. Нас он скорее всего не видел, поскольку не мог повернуть голову.

– Да – когда страха больше нет, мы сами выбираем, во что нам верить.

– Но верить в абсурд? Как это возможно?

– Возможно, потому что парадокс решается только так. Потому что это дает нам силу жить и умирать. Потому что это успокаивает.

Я попробовал нож большим пальцем – он был очень острый.

– Не понимаю, как можно верить в невозможное, сознавая, что оно невозможно.

– И все же я верю, как верят все воины-поэты, что вот этот момент нашего спора будет повторяться бесконечное количество раз. А когда ты убьешь меня или доверишь эту честь мне, моя смерть тоже будет повторяться снова и снова – как уже было миллиард миллиардов раз.

– Миллиард миллиардов – это даже не приближение к бесконечности.

– Да? Ну что ж, я ведь поэт, а не математик.

Я рубанул ножом по одной из веток каучукового дерева, и она с тихим чмоканьем отвалилась. Я тут же почувствовал вину и зажал большим пальцем сочащуюся рану.

– Я не могу разделить с тобой твою веру. Дав тебе умереть, я дам умереть самому чудесному, по твоим же словам – полноте твоей жизни.

– Нет. Момент будет жить вечно.

– Нет. Когда свет гаснет, становится темно.

– Не бойся, пилот.

– Мы кружим около слов друг друга, как двойные звезды.

– Убей меня.

– Если я это сделаю, что будет с моей матерью? Ведь ты ее мимировал? Нет уж, ты будешь жить и скажешь мне, как ей помочь.

Я почесал нос. Я не хотел его убивать еще и по другой причине: я хотел узнать, что происходит с человеком, чей мозг заражен вирусом, хотел узнать об узком лезвии между жизнью и смертью.

– У Лао Цзы есть одна хайку, – сказал я. – «Физическое мужество дает человеку возможность умереть, моральное мужество дает возможность жить».

Он ответил мне улыбкой, полной юмора и иронии.

– Ты умный человек, пилот.

Я посмотрел на Соли, извивающегося в своем коконе, и сказал:

– Когда воин-поэт обездвиживает свою жертву, он, кажется, читает ей стихи? И если жертва способна закончить строфу, он обязан ее пощадить – это правда?

– Правда.

Я склонился над ним, лежащим, уловил идущий от него апельсиновый запах и сказал:

– Тогда слушай:

– Знаешь ты эти стихи, поэт? Закончи их!

– Ты глумишься над нашей традицией, – сказал он и неохотно прочел:

Соли наконец обрел дар речи и стал кричать: