– Вот так, – сказала она наконец. – Это все, что я пока могу сделать. Когда мы приедем домой, я забинтую все как следует. Эта повязка лишь остановит кровь. – Она подняла на него глаза, в которых появился странный блеск: – Джон... – она колебалась, – Прости... Это я во всем виновата – я не послушалась тебя. Я была неправа....

Мэри смотрела на него прямо и честно – и он понял, чего ей стоило попросить прощения. Шапочку она потеряла на поляне, и серебристые волосы упали на спину, мягкие, словно у ребенка. Под разодранной сорочкой отчетливо видны были нежные юные груди, вздымавшиеся от частого дыхания. А в ямочке у основания тонкой шеи, под кожей, нетронутой солнцем, билась жилка... Она была так близко, рука ее все еще лежала на его забинтованном предплечье. Джон взглянул ей в лицо и поймал чуть вопросительный и настороженный взгляд – она готова была оказать сопротивление в любую секунду.

Всю жизнь Мэри верховодила мужчинами и никого из них не боялась. Теперь же она боялась его – он хотел заставить ее сдаться, и если он добьется своего, то ее гордость будет навеки сломлена. А без гордости жизнь для нее теряла смысл – так уж она была воспитана. Джон вдруг вспомнил того самого жеребца, которого укрощали они с Джэном – трагедия животного заключалась в том, что он никак не мог понять, чего от него хотят. Но мы люди, подумал он – и наделены даром речи. Он сможет объяснить ей все!

– Мэри... – начал он. Ноздри ее затрепетали – но в глубине глаз блеснула золотая и теплая искорка. – Мэри, ты ничего не потеряешь. Ты останешься свободной. Ты лишь приобретешь – меня. Я буду верно служить тебе, оберегать тебя, почитать... Если все произойдет по твоей воле – это не будет твоим поражением...

Поняла ли она? Лицо ее было так близко, губы дрогнули и приоткрылись, она часто задышала, словно смертельно раненная... Джон потерял голову – обнял ее, зарывшись лицом в ее волшебные волосы, целуя в щеку, в шею... Она вытянулась в струночку, тонкая и хрупкая в его могучих объятиях – он чувствовал, как она дрожит. И вдруг она обвила его руками – неловко и неумело, и ее маленькие груди прижались к его груди так, что он ощутил твердость сосков сквозь тонкую ткань сорочки. Любовь и желание возгорелись одновременно, и были теперь неделимы и едины...

Джон чуть отклонил голову назад, чтобы поцеловать ее – и остановился, увидев, что она все еще в смятении и борется с собой.

– Что? – прошептал он. – Скажи, Мэри. Скажи мне!

Ее губы беззвучно шевелились – и вдруг она произнесла упавшим голосом:

– Я люблю тебя.

Он подхватил ее на руки – она не сопротивлялась, была мягка, словно больное дитя... Но в следующую секунду она прильнула к нему всем телом – он положил ее на мягкий мох у подножья дуба-исполина и склонился над ней. Прежде чем припасть губами к ее рту, он прошептал:

– Это ничего не переменит, Мэри. Ты, как прежде, и король, и королева...

На ее лице было написано страдание и покорность – но и желание, страстное желание...

– Все равно... – проговорила она. – Я тебя люблю.

Джон поцеловал ее – и тела их словно охватило пламя. Они были подобны двум саламандрам, сгорающим и возрождающимся в пучине огня. Оба они умерли – и на свет родилось новое существо...

Потом они долгое время лежали неподвижно, словно растворившись в тишине, став частью самой природы. Они ни о чем не думали, ничего не чувствовали – их сердца бились в унисон с пульсом земли. Но не бывает приобретения без потери, как не бывает счастья без тени грусти – они молчали, словно боясь это обнаружить... Просто тихо лежали, обнявшись – а неподалеку Китра и Моуди в тени деревьев все вылизывали друг другу раны…

Какое-то время после смерти ребенка Леттис надеялась, что общее горе сблизит ее с мужем. Роб был до глубины души потрясен гибелью младенца – Леттис в своей наивности и незнании мужчин такого не ожидала... Он часами просиживал в полнейшем оцепенении – а Леттис, боясь проронить хоть слово, сидела рядышком и вышивала. Наедине Кэт тихонько шептала госпоже на ушко, что если муж не прогоняет ее, не запирается один на один со своими мыслями – то это добрый знак...

– Вы для него утешение, моя драгоценная, – вы видите сами, – трещала Кэт, расчесывая Леттис волосы или зашнуровывая корсет. – Увидите, скоро он научится вас ценить. Простите, но, возможно, смерть бедного малыша – это лучшее, что могло случиться...

Воодушевленная нашептываниями Кэт, Леттис отваживалась всякий раз разыскивать мужа и, хотя у нее недоставало мужества заговорить первой, она прогуливалась вместе с ним по длинной галерее или сидела рядом с шитьем в руках. Всякий раз, поднимая глаза от работы, она ловила на себе взгляд Роба – о, этот взгляд заставлял ее мучительно краснеть... Хотя он и делил с ней ложе каждую ночь, он лишь поглаживал ее тело перед тем, как заснуть. Да, он всего лишь касался ладонью ее плеча или шеи – словно затем, чтобы удостовериться, что она никуда не исчезла... Однажды, когда он поглаживал ее лицо и груди, Леттис сделала робкую попытку «намекнуть» на большее, надеясь зачать вновь – но он лишь отпрянул от нее, резко, почти грубо. Тогда ей показалось, что он чего-то боится. Но она гнала прочь кощунственную мысль: Роб Гамильтон боится?

Однажды утром она проснулась и обнаружила, что мужа нет рядом. А позднее явился один из его слуг и доложил, что господин «отбыл».

– Но куда? – резко бросила Леттис. Однако лицо слуги оставалось бесстрастным.

– Знать не знаю, госпожа. Господин не соизволил сказать.

Ни от кого Леттис не смогла добиться большего и начала беспокоиться. Беспокойство усилилось, когда от Роба через нарочного поступило распоряжение: он приказывал Леттис спешно перебираться в Бирни-Касл. А узнав, что вся дворня и обе ее падчерицы остаются в Аберледи, беспокойство уступило место страху...